В очерках, объединённых под названием «Господа ташкентцы», Михаил Евграфович Салтыков‑Щедрин с беспощадной точностью разбирает один из самых соблазнительных общественных мифов — миф о «талантливости». Не о подлинном даре, не о творческой или нравственной одарённости, а о той особой репутации, которая легко возникает в среде приспособленчества и самодовольного красноречия.
«Талантливость» у Салтыкова‑Щедрина — это не качество, а социальная роль. Ею награждают не за труд, не за ответственность и не за результат, а за умение говорить вовремя, быть «современным», угадывать настроение начальства и публики, красиво рассуждать о высоком, не связывая себя никакими обязательствами. Такой человек всегда «многообещающ», всегда «подаёт надежды», но почти никогда ничего не доводит до конца.
Писатель показывает, что ташкентец может быть образован, остроумен, начитан, может владеть языком и жестом — и при этом оставаться внутренне пустым. Его «талант» не направлен ни на созидание, ни на служение; он существует ради самого себя, как способ комфортного существования в любой обстановке. Именно поэтому эта «талантливость» не опасна для системы — она опасна для общества.
Салтыков‑Щедрин намеренно лишает своего героя героического масштаба. Ташкентец не злодей и не глупец. Напротив, он достаточно умен, чтобы не рисковать, и достаточно гибок, чтобы всегда оказаться «при деле». В этом и заключается сатирическая острота образа: порок не кричит, не разрушает напрямую — он мягко размывает смысл, подменяя труд — речью, убеждение — позой, ответственность — рассуждением.
«Талант как умение нравиться»
У Салтыкова‑Щедрина есть идеальный, программный фрагмент — это начало «Введения» к «Господам ташкентцам», где он прямо формулирует понятие «талантливости» как способности говорить и быть готовым ко всему по приказанию. Это не периферийное место, а ключ ко всему циклу.
В рассказах Глинки (композитора) занесён следующий факт. Однажды покойный литератор Кукольник, без приготовлений, «необыкновенно ясно и дельно» изложил перед Глинкой историю Литвы, и когда последний, не подозревая за автором «Торквато Тассо» столь разнообразных познаний, выразил своё удивление по этому поводу, то Кукольник отвечал:
«Прикажут — завтра же буду акушером».
Ответ этот драгоценен, ибо даёт меру талантливости русского человека. Но он ещё более драгоценен в том смысле, что раскрывает некоторую тайну, свидетельствующую, что упомянутая выше талантливость находится в теснейшей зависимости от «приказания».
Ежели мы не изобрели пороха, то это значит, что нам не было это приказано; ежели мы не опередили Европу на поприще общественного и политического устройства, то это означает, что и по сему предмету никаких распоряжений не последовало. Мы не виноваты.
Прикажут — и Россия завтра же покроется школами и университетами; прикажут — и просвещение, вместо школ, сосредоточится в полицейских управлениях. Куда угодно, когда угодно и всё, что угодно.
«Талант без последствий»
Если в начале цикла «талантливость» определяется как готовность быть кем угодно по требованию, то далее Салтыков‑Щедрин показывает её практический итог: от таких людей всегда ждут многого, но это ожидание не превращается ни в поступок, ни в дело, ни в ответственность.
Для ташкентца важно не то, что он делает, а то, какое впечатление оставляет. Его «талант» не имеет продолжения.
Ташкентцы слыли людьми даровитыми, многообещающими и даже необходимыми. О них говорили, что им стоит только захотеть — и они сейчас же выкажут себя.
Но дело в том, что они никогда не хотели. Они жили в таком положении, при котором от них всегда ждали, но ничего определённого не требовали; вследствие этого самые ожидания принимали характер неопределённый и растянутый.
Всё у них оставалось в будущем: и служба, и подвиги, и заслуги. Сегодня было лишь приготовлением к завтрашнему дню, а завтра — приготовлением к послезавтрашнему. И так без конца.
В этом и заключалась их сила: они не делали ничего такого, за что можно было бы призвать их к ответу.
«Талант как форма самосохранения»
Итак, кульминация: здесь «талантливость» окончательно превращается в механизм личной неуязвимости. Если ранее мы видели отсутствие результатов, то здесь — отсутствие вины.
Салтыков‑Щедрин особенно язвителен, когда показывает, что «талантливость» становится способом выживания в любой власти и при любых обстоятельствах.
Ташкентская «талантливость» ценна ещё и тем, что она надёжно оберегает своего носителя от ответственности. Такой человек никогда не оказывается виноватым: он вовремя отступает, вовремя примыкает и всегда остаётся при общем деле — не участвуя в нём по‑настоящему.
Они обладали редким искусством — нигде не оставаться надолго и нигде не связывать себя. Где начиналось дело, там они ещё только присматривались; где дело заканчивалось — они уже были в стороне.
Если предприятие удавалось, ташкентец оказывался в числе сочувствующих; если же оно терпело неудачу, то выяснялось, что он с самого начала относился к нему скептически и даже предупреждал о возможных последствиях.
Таким образом, он никогда не бывал ни виноватым, ни ответственным. Он всегда сохранял за собой право сказать: «я, собственно, не участвовал», — и в то же время оставаться человеком «дела» и «направления».
Это и было высшим торжеством ташкентской предусмотрительности.
«Талант и нравственная пустота»
Финальный акцент — нравственный. Ташкентская «талантливость» не просто бесплодна, она разлагает представление о самом смысле дарования.
Ташкентская «талантливость» охотно рядится в одежды прогресса и просвещения. Однако это просвещение особого рода — без труда, без знания и без ответственности. Оно не изменяет жизнь, а лишь создаёт видимость движения вперёд.
«Ташкентцы» — имя собирательное. Те, которые думают, что это только люди, желающие воспользоваться прогонными деньгами в Ташкент, ошибаются самым грубым образом.
Ташкентец — это просветитель. Просветитель вообще, просветитель на всяком месте и во что бы то ни стало; и притом просветитель, свободный от наук, но не смущающийся этим, ибо наука, по мнению его, создана не для распространения, а для стеснения просвещения.
Человек науки прежде всего требует азбуки; ташкентец же во всём этом видит неуместную придирку и прямо говорит, что останавливаться на подобных мелочах значит напрасно тратить золотое время.
Он создал особенный род просветительной деятельности — просвещение безазбучное, которое не обогащает просвещаемого знаниями и не даёт ему более удобных общежительных форм, а только снабжает известным запахом.
Сатирический образ ташкентца у Салтыкова‑Щедрина не привязан к эпохе или месту. Это тип, возникающий всякий раз, когда общество начинает ценить не действие, а впечатление, не труд, а слово, не ответственность, а удобство. Именно поэтому разговор о «талантливости» в «Господах ташкентцах» остаётся актуальным и сегодня — как предупреждение о том, насколько легко высокий смысл может быть подменён красивой формой.
Русская община Казахстана 
Оставить комментарий