Последний поворот «Господ ташкентцев»
«Палач» и «Агашка» у Салтыкова‑Щедрина — это точка кристаллизации всего цикла. После салонов, maman, Nicolas’ов и общественного шума читатель впервые видит итог: не слова, не позы, а живых людей, на которых всё это работает.
В «Господах ташкентцах» Салтыков‑Щедрин долго ведёт читателя через салоны, разговоры, программы, прогрессивность, общественный шум.
Мы видим, как формируются убеждения, как рождается уверенность, как человек учится быть «на стороне порядка», не делая ничего, уверенный в себе и в своей роли.
Но в финале цикла писатель делает резкий поворот — и выводит двух простых фигур:
Палача и Агашку.
Это не «маргинальные типы» и не случайные фигуры.
Это результат — социальный, нравственный и человеческий.
То, чем становится система, когда с неё сняты слова, приличия и иллюзии. Здесь заканчиваются рассуждения и начинаются последствия.
Палач — как должность без лица, человек, которого вырастили
«Просим читателя последовать за нами в одно из закрытых заведений…
Там воспитывается “палач”, герой настоящего рассказа».
Палач у Салтыкова‑Щедрина — не чудовище и не садист.
Это служебный человек, винтик, исполнитель, «маленький» — и потому особенно страшный.
«Он любил бить, и притом бил почти всегда без причины…
но в то же время он был трус и в особенности боялся начальства».
«Палач не рассуждает. Он исполняет.»
«Ему сказали — и он сделал. Не потому, что злобен, а потому, что таков порядок.»
«A genoux, Khmiloff!» — гремел голос надзирателя,
и “палач”… угрюмо, но беспрекословно становился на колени.
Палач не ненавидит жертву.
Он не задаётся вопросами.
Он освобождён от сомнения — и именно поэтому удобен.
«Что такое сечение? Эти вопросы никогда не являлись его уму,
потому что и самое сечение было… только обрядом».
Салтыков‑Щедрин делает следующий, решающий шаг:
он показывает дом, из которого вышел Палач.
«Это была, так сказать, талантливая скотина…
готовая бить, сокрушать, везде и всегда».
Отец — исправник.
Человек «лихой».
Человек, который сечёт не из злобы, а по должности.
«Он знал, что в одних случаях нужно надеть мундир,
в других — сечь».
Дед — живой труп с одним словом:
«Рви!»
Мать — человек без воли и смысла:
«Щемит у меня сердце… а от чего — не разберу».
Его семья идеальная среда для выращивания Палача.
«Если начальство мне скажет: “Хмылов! разорви!” —
как, по-вашему? Я и в то время должен какие-нибудь чувства иметь?»
Это и есть конечный продукт ташкентства:
человек, у которого нет ни личной ответственности, ни личного решения,
зато есть уверенность, что он «при деле».
Агашка — жертва
«У “палача” был только один друг — “Агашка”».
Агашка — не альтернатива и не спасение.
Он зеркало.
«Это был рослый детина… столь же сильный, как и “палач”…
и столь же фантастически лгущий».
Они сходятся не на идеях, не на убеждениях —
а на силе,
на страхе,
на фантазии о власти.
«Уставши бороться, они ходили… и предавались самому фантастическому лганью по поводу силы».
Если Палач — это функция,
то Агашка — человек, раздавленный этой функцией.
«Агашка не понимал, за что его ведут.»
«Он не знал, что сделал такого, за что теперь надо умирать.»
Агашка — не герой и не борец.
Он не из тех, о ком пишут программы.
Он — тот, кто живёт внизу, вне салонов, вне споров, вне громких слов.
И именно он в конце оказывается напротив Палача.
Момент истины
В этой сцене Салтыков‑Щедрин обрывает все прежние иллюзии.
Ни «прогрессивность»,
ни «консерватизм»,
ни «порядок»,
ни «общественное мнение»
— ничего не остаётся.
Остаётся только:
- человек, который исполняет;
- человек, над которым исполняют.
«И тут всё стало просто.»
Это страшная простота, к которой вёл весь цикл.
IV. Почему это финал, а не эпизод
Салтыков‑Щедрин показывает:
Палач и Агашка не случайны.
- Палача вырастили те же самые люди, что учили Nicolas «быть консерватором».
- Агашку никто не воспитывал — его просто не заметили.
Первого научили не думать.
Второго — даже не спросили.
Послесловие
«Господа ташкентцы» — это не книга о прошлом.
Это книга о том, как слова становятся делом, а потом — чужой болью.
Если читать только начало — можно улыбаться.
Если читать середину — можно спорить.
Но если дойти до Палача и Агашки,
становится ясно, зачем написано всё остальное.
Именно поэтому мы публикуем эти фрагменты —
не как морализаторство,
а как приглашение прочитать весь цикл целиком,
не пропуская ни салонов, ни maman, ни Nicolas’ов, ни шума.
Потому что без них Палач был бы невозможен.
Русская община Казахстана 
Оставить комментарий