Путевой очерк-паломничество о русском некрополе Сент-Женевьев-де-Буа
Автобуса не было уже полтора часа. На остановке висело расписание, но субботнее утро в Сент-Женевьев-де-Буа словно не признавало никаких расписаний. Мы с женой приехали сюда из Парижа на электричке ранним субботним утром, стояли в незнакомом городе и понимали: ждать дальше бессмысленно. До русского кладбища оставалась дорога, которой мы не знали.
Город вокруг был почти пуст. Редкие машины, закрытые окна домов, непривычная тишина. Телефон постепенно разряжался, вызвать такси не получалось. Наконец стало ясно: если продолжим ждать, можем так и не попасть туда, ради чего проделали весь этот путь.
И мы пошли пешком.
Я ждал этой встречи больше тридцати лет. Хотел поклониться тем, кто унёс Россию с собой в изгнание: казакам и офицерам, писателям и художникам, людям Серебряного века.
Французские города любят круговые развязки. Подходишь к перекрёстку, а от него расходятся четыре или пять дорог. Каждая кажется подходящей.
Мы шли, останавливались, оглядывались, снова выбирали направление. Иногда встречали местных жителей. Французского мы не знали, поэтому произносили только одно: Сент-Женевьев-де-Буа. Люди понимали и показывали рукой, куда идти.
И мы шли дальше.
Остановки здесь длинные, расстояние между ними немалое. Мы прошли одну, вторую, третью… Всего насчитали тринадцать. Дорога заняла около двух с половиной часов.
В иных обстоятельствах мы, наверное, досадовали бы на транспорт, усталость и потерянное время. Но с каждым пройденным километром всё яснее становилось другое: к этому месту нельзя было прийти торопливо. Нельзя было просто выйти из автобуса, сделать несколько фотографий и уехать.
К некоторым местам полагается идти пешком.
По пути нам встречались небольшие дома, возле некоторых росли старые берёзы. Им могло быть семьдесят или восемьдесят лет. Кто посадил их здесь? Возможно, русские эмигранты, пытавшиеся напомнить себе о далёкой Родине. Утверждать этого я не могу, но среди французских улиц эти берёзы воспринимались как знаки, оставленные теми, кто когда-то так же шёл по чужой земле и всматривался в знакомые очертания деревьев.
Так обычная дорога через тихий пригород постепенно становилась дорогой к памяти.
Когда мы наконец дошли, город словно отступил.
Исчезли перекрёстки, расходящиеся в разные стороны дороги, ожидание автобуса и наша усталость. За кладбищенскими воротами была другая тишина – пронзительная, осязаемая – она пахла мокрой травой, хвоей, осенней землёй.
Как человек военный, я привык оценивать пространство взглядом, ищущим структуру и порядок. Но этот некрополь с первых же шагов отозвался во мне не просто визуальным порядком, а глубоким, щемящим чувством солдатской драмы.
Среди гражданских надгробий вдруг открываются воинские участки. В ту же секунду ловишь себя на мысли: это не просто кладбище. Это военный лагерь на вечной стоянке. Кресты корниловцев, дроздовцев, марковцев стоят плечом к плечу, идеально ровно, словно по ниточке. В этой строгой, посмертной геометрии чувствуется последняя, отчаянная попытка сломленной, рассеянной по миру великой Армии сохранить дисциплину, форму и верность присяге перед лицом вечности. Они так и ушли в землю — единым строем.
Но сильнее всего бьет по сердцу казачий участок. Смотришь на эти плиты, и перед глазами встают не парадное золото погон, а судьбы людей, потерявших абсолютно всё. На камнях высечены скрещенные шашки, знаки Всевеликого Войска Донского, Кубанского и Терского войск. Рядом с громкими фамилиями атаманов генералов – скромные надписи: «подъесаул», «сотник», «хорунжий», «казак».
Для казачества эта трагедия была стократ больнее. Они потеряли не просто страну на карте — они потеряли свой дом, свои вольные станицы, свою землю и верных коней. Лихие наездники, привыкшие к бескрайней степи и свисту ветра, здесь, во Франции, становились безликими рабочими автозаводов «Рено» или крутили баранку парижских такси. Но по праздникам они бережно доставали из сундуков чудом спасенные казачью справу, черкески, чистили серебро кинжалов и пели свои протяжные песни, тоскуя о Тихом Доне, Кубани.
Вероятно, именно так человек и сопротивляется окончательному изгнанию. Пока он помнит имена, надевает одежду своих предков, поёт их песни и молится на родном языке, чужая земля не может отнять у него всё.
И теперь их могилы говорят об этом без единого произнесённого слова.
Я ехал сюда, чтобы поклониться представителям той России, которая вошла в историю как Серебряный век. Здесь русский человек постоянно встречает знакомые имена. Писатели, художники, философы, артисты, священнослужители, государственные и общественные деятели. Люди разных убеждений и судеб оказались объединены одной землёй.
При жизни они могли спорить, расходиться во взглядах, не принимать друг друга. Но изгнание сравняло многое. Французская земля стала последним пристанищем людей, составлявших целую эпоху русской культуры.
Стоя среди их могил, особенно остро понимаешь: история состоит не только из победителей. Иногда наиболее верными хранителями национальной памяти становятся именно изгнанники. Они уносят с собой язык, книги, молитвы, семейные фотографии, воинские знамёна, старые песни. Уносят всё, что способны спасти.
А потом их дети и внуки десятилетиями берегут эти свидетельства уже в другой стране.
Особое место в некрополе занимает Галлиполийский обелиск. Серый каменный курган напоминает о русских воинах, прошедших через изгнание, голод и тяжёлые испытания.
Смотришь на него и думаешь: армия может потерять территорию, склады, казармы, вооружение. Может оказаться далеко от своей страны. Но пока сохраняются товарищество, дисциплина и память о погибших, она остаётся армией. Этот памятник словно говорит о том, что Русская армия не исчезла бесследно. Она отступила, рассеялась по миру, продолжила жизнь в трудах, заботах и нужде эмиграции, но не отреклась от своей истории.
Камни говорят об этом тише любых речей, но услышать их может каждый, кто приходит сюда не из праздного любопытства.
Мы долго ходили по кладбищу. Останавливались возле могил, читали имена, разговаривали с немногими встретившимися людьми. Казалось, время здесь движется иначе.
В Париже кипит жизнь, сверкают витрины, спешат автомобили и туристы. А всего в нескольких десятках километров стоит этот молчаливый русский строй.
У каждого из похороненных здесь была своя судьба. Поэтому нельзя всех сделать героями одной легенды. Кто-то прожил долгую жизнь, кто-то умер в бедности, кто-то обрёл признание, кто-то был почти забыт. Они были разными людьми, со своими достоинствами, заблуждениями, надеждами и разочарованиями.
Но объединяло их одно: Родина осталась далеко, а память о ней они сохранили до конца.
Для военного человека особенно важно другое. Можно потерять очень многое, но есть вещи, которые человек способен отдать только по собственной воле: честь, память и верность.
Здесь, среди старых крестов и надгробий, я остро почувствовал: эти люди не сдали своего внутреннего знамени.
Наконец пришло время возвращаться. Мы вышли за ворота и только тогда вспомнили, что нам снова предстоит долгая дорога. Телефон окончательно разрядился. Вызвать машину было невозможно. Сил идти обратно через весь город почти не осталось.
Мы подошли к остановке и неожиданно увидели автобус. До него оставалось некоторое расстояние. Бежать мы уже не могли. Я подумал: не успеем. Сейчас двери закроются, автобус уйдёт, и придётся снова преодолевать эти тринадцать остановок пешком. Но он не уходил. Мы медленно приближались, а автобус всё стоял. Будто водитель видел нас и ждал. Мы подошли, двери открылись, мы сели и благополучно доехали до станции.
Я не стану искать этому объяснение. Возможно, водитель действительно заметил двух уставших путников. Возможно, просто подошло время отправления. Но после посещения таких мест самые обычные события перестают казаться совершенно случайными.
Утром автобус не пришёл, и мы были вынуждены пройти весь путь пешком. Наверное, иначе мы не увидели бы ни тихого города, ни старых берёз, ни расходящихся дорог. Не почувствовали бы, насколько долгой бывает дорога к памяти. А вечером автобус дождался нас.
В тот день мы возвращались в шумный, сияющий Париж с тяжёлым сердцем, но с ясным и строгим пониманием пережитого. Более тридцати лет я мечтал поклониться людям, нашедшим последний приют на чужбине. Теперь эта встреча состоялась.
Вечный строй русских воинов и казаков остался в памяти. И, вероятно, останется навсегда.
Вадим Васильевич Сороколетов
Атаман посольской станицы Семиреченского казачества в г. Москва, полковник
Добавить комментарий