Там, где нет содержания, возникает шум. Ташкентцы создают ощущение бурной общественной жизни, в которой бесконечные речи, собрания, воззвания и тревоги подменяют реальное действие.
От редакции
Мы закрыли «талантливость» как внутренний механизм, теперь выходим во внешнее пространство — туда, где ташкентцы становятся видимыми, слышимыми и влиятельными.
Следующий порок — мнимая прогрессивность, производящая общественный шум. Это уже не личное качество, а социальная технология.
И здесь для удобства читателя мы представим два связанных цитатных блока:
«Прогрессивность как поза» и «Общественный шум вместо дела»
В цикле «Господа ташкентцы» Михаил Евграфович Салтыков‑Щедрин с особой точностью разбирает явление, которое и в его эпоху, и позднее нередко принимали за добродетель, — прогрессивность. Однако в сатирическом разборе писателя она предстаёт не как путь развития и труда, а как удобная общественная поза, не обязывающая ни к знанию, ни к ответственности, ни к результату.
Ташкентская «прогрессивность» существует прежде всего как заявление о себе. Её носитель всегда говорит от имени будущего, цивилизации и движения вперёд, но при этом избегает конкретных целей и ясных критериев. Для него важен не сам результат, а ощущение принадлежности к «передовым», не созидание, а моральное превосходство над «отсталыми».
Салтыков‑Щедрин показывает, что такая прогрессивность легко уживается с пустотой и даже питается ею. Она не требует знания — напротив, знание мешает; не требует труда — он связывает; не требует ответственности — она опасна. Взамен возникает особый язык, особый тон и особая уверенность, за которыми скрывается отсутствие содержания.
Салтыков‑Щедрин сознательно подчёркивает телесность и поверхностность этой «прогрессивности». Она не изменяет жизнь, но оставляет след — не в виде знаний или навыков, а в виде тона, манеры, самоощущения. Человек начинает считать себя просвещённым не потому, что он что‑то понял или создал, а потому что отделил себя от тех, кто «ест лебеду».
Так прогрессивность превращается в форму социальной дистанции. Она перестаёт быть служением и становится знаком принадлежности. Именно в этом виде она легко соединяется с общественным шумом, с громкими кличами, с постоянным возбуждением, которое не приводит ни к труду, ни к ответственности. В дальнейшем Салтыков‑Щедрин покажет, как эта мнимая прогрессивность производит бурную деятельность на словах и пустоту на деле — и как шум заменяет смысл.
Общественный шум вместо дела
От редакции
Одним из самых проницательных наблюдений Михаила Евграфовича Салтыкова‑Щедрина в цикле «Господа ташкентцы» становится описание общественного шума — состояния, в котором громкость заменяет смысл, возбуждение подменяет действие, а ощущение участия вытесняет ответственность.
Ташкентец редко действует в одиночку. Его стихия — собрания, кличи, воззвания, кампании «по искоренению зла». Там, где возникает тревога или смутное ожидание перемен, он появляется одним из первых — не для того, чтобы взяться за труд, а чтобы быть замеченным среди взволнованных. Шум, создаваемый этими людьми, производит впечатление бурной общественной жизни, но за пределами слов и жестов не оставляет следа.
Салтыков‑Щедрин показывает, что общественный шум опасен именно своей убедительностью. Он создает иллюзию, будто дело уже совершается, будто зло уже названо и потому почти побеждено. В действительности же шум рассеивает ответственность: когда говорят все, не отвечает никто.
«Когда шум принимают за деятельность»
Публицисты гремели, общественное мнение требовало быстрой и действительной немезиды.
Казалось, что ещё немного — и зло будет искоренено окончательно. Кличи раздавались со всех сторон, и каждый спешил присоединиться, чтобы не остаться в стороне от общего движения.
«Компании по искоренению зла»
Образовывались, как водится, под предводительством отставных генералов, частные компании «для искоренения зла».
Акции разбирались нарасхват, участие в деле считалось признаком благонамеренности, и никто не спрашивал, в чём именно заключается само дело и к чему оно должно привести.
«Шум как форма самодовольства»
Шум стоял такой, что каждый чувствовал себя участником великого события.
Но когда возбуждение проходило, оказывалось, что кроме слов и движений ничего не осталось: зло не исчезло, порядок не восстановился, а только возникала новая потребность — в новом шуме.
В этом фрагменте Салтыков‑Щедрин вскрывает один из самых устойчивых общественных самообманов. Шум удобен, потому что он не требует усилия, не предполагает длительного труда и не обязывает к ответу. Он даёт мгновенное чувство причастности и морального удовлетворения — и потому легко воспроизводится вновь и вновь.
Ташкентец особенно ценит такие состояния. В шуме он растворяется, оставаясь на виду; в кличе он слышит подтверждение собственной значимости; в общем возбуждении он избавляется от необходимости думать о последствиях. Шум становится не средством, а целью — формой существования, в которой дело оказывается лишним.
Салтыков‑Щедрин не противопоставляет шум тишине — он противопоставляет его делу. Там, где начинается труд, шум стихает; там, где труд невозможен или нежелателен, шум усиливается. Именно поэтому общественный шум в «Господах ташкентцах» — не случайное явление, а закономерный спутник мнимой прогрессивности и пустой «талантливости».
Читайте
Русская община Казахстана 
Оставить комментарий