«Куколка»: рождение ташкентца.
Салтыков‑Щедрин называет своего героя почти ласково — «куколка», и это слово здесь принципиально. Nicolas ещё не деятель, не хищник и даже не законченный циник. Он — заготовка, существо в стадии формирования, в котором будущий ташкентец только собирается из внешних влияний, слов и отражений.
В «Господах ташкентцах» Салтыков‑Щедрин подробно показывает, что ташкентец не возникает внезапно. Он выращивается — в семье, в салоне, в языке, в атмосфере одобрения и заранее обещанной «роли».
«Это тип женщины, которая как бы создана исключительно для того, чтоб любить, нравиться, pour être bien mise и ни в чем себе не отказывать.»
«Их с малых лет сажают в специально устроенные садки и там выкармливают именно таким образом, чтобы они были bien mises, умели plaire и приучались ни в чем себе не отказывать.»
Линия Nicolas — это не просто частная биография, а модель происхождения: как из «куколки» формируется молодой человек с программой, убеждениями и готовностью шумно защищать порядок, не зная ни труда, ни ответственности.
«Он у меня совсем-совсем куколка!» — говорила она, показывая Nicolas кавалеристам.
«Кавалеристы хвалили “куколку” и в то же время искоса посматривали на другую куколку, на молодую мать.»
«Таков был этот юноша, когда ему минуло шестнадцать лет…»
«О maman своей он имел самое смутное понятие, то есть знал, que c’est une sainte, и что она живет за границей…»
До вмешательства maman его «политические убеждения» носят предельно бытовой характер:
они сводятся к удовольствию, празднику, театру, привычке жить в культурной среде без всякого внутреннего напряжения. У него нет позиции — есть режим жизни, не предполагающий выбора.
«При такой обстановке относительно “куколки” разом достигались все цели хорошего воспитания: и телесная крепость, и привычка к обществу, и прекрасные манеры, и так называемые краткие начатки веры и нравственности.»
Именно поэтому открытие, которое сообщает ему мать, оказывается судьбоносным:
Nicolas узнаёт о себе, что он консерватор, что у него есть убеждения и даже что ему «предстоит роль». Эта идентичность не вырастает из размышления или опыта — она сообщается извне, как готовый ярлык, который можно с радостью принять.
Программа вместо личности
«Оказалось, что Nicolas прелестный малый… и даже совсем, совсем не сын, а просто брат.»
«Ну, положим, что я твоя сестра!..»
Одна из самых тревожных сцен цикла.
Семейная иерархия размывается, и Nicolas входит в мир взрослых без дистанции и без ответственности. Он не проходит через отделение от матери — он сливается с её миром.
Особенно тонка ирония в словах о «политической программе Nicolas».
Салтыков‑Щедрин намеренно не раскрывает её содержания — потому что содержания нет и не нужно. Важно не что она из себя представляет, а то, что она существует.
«Политическая программа Nicolas не только успокоивает Ольгу Сергеевну, но даже внушает ей уважение к сыну.»
«До сих пор я только любила тебя, — говорит она, — теперь я тебя уважаю!»
Для Ольги Сергеевны программа — знак благонадёжности и будущего успеха.
Для самого Nicolas — это зеркало, в котором он впервые видит себя значительным.
Уважение матери окончательно «возносит его на недосягаемую высоту», и с этого момента внутренний процесс завершён: личность подменяется самодовольным сознанием собственной важности.
Он больше не нуждается в проверке, труде или сомнении — уважение уже получено авансом.
Забвение как форма жизни
«Вообще “куколка” доволен собой выше всякой меры.»
«Он узнает, что он консерватор… и что ему предстоит в будущем какая-то роль.»
«Он целые дни ходит в забытьи… и, наконец, делается до того подозрительным, что впадает почти в ясновидение.»
Фраза о том, что Nicolas «целые дни ходит в забытьи», — ключевая.
Это не романтическое вдохновение, а состояние самоопьянения. Он не действует, а переживает себя как будущую величину. Его планы множатся не потому, что он готов их осуществлять, а потому, что планирование заменяет действие.
Подозрительность, доходящая «почти до ясновидения», — последняя стадия этого превращения. Nicolas начинает видеть скрытые смыслы, намёки, угрозы и возможности там, где их нет. Это типичная черта ташкентца:
он чувствует себя посвящённым, стоящим выше других, знающим направление истории, не делая ни шага.
Так «куколка» замыкается в коконе собственной значимости.
Nicolas как образец
Через Nicolas Салтыков‑Щедрин показывает, что ташкентство начинается не с корысти и не с насилия, а с гораздо более безобидного — с удовольствия быть кем‑то без усилия.
Семья Nicolas — это школа ташкентства.
Здесь не учат думать — здесь учат быть довольным собой.
Не требуют поступка — здесь обещают роль.
Не воспитывают ответственность — здесь заранее дают уважение. Именно из таких «куколок» вырастают взрослые ташкентцы — уверенные в себе, шумные, прогрессивные на словах и совершенно пустые в поступках.
Русская община Казахстана 
Оставить комментарий