Тревожный октябрь 1860 года

Новая рубрика rusark.org обращается к книгам, архивным материалам и свидетельствам очевидцев. Мы будем рассказывать о них современным и понятным языком, сохраняя факты, последовательность событий и особенности авторского повествования.

Это не историческая реконструкция и не попытка дополнить источник догадками. Перед читателем документальный пересказ, основанный только на тексте произведения. Его задача состоит в том, чтобы сделать первое знакомство с книгой более лёгким и, возможно, пробудить желание обратиться к оригиналу.

Продолжает рубрику очерк П. Пичугина «Вторжение коканцев в Алатавский округ в 1860 году». Автор завершил его в Верном в ноябре 1871 года. В основу работы, по его словам, легли подлинные документы, свидетельства очевидцев и сведения, проверенные непосредственно на месте событий.

Территория Алатавского округа, население, устройство края, русские силы; поход к Токмаку и Пишпеку; первые слухи о коканском войске.

Южная часть Семиреченской области до образования Туркестанского генерал-губернаторства составляла Алатавский округ. На севере его граница проходила по реке Каратал, на западе по течению рек Чу и Курогаты. Южные и восточные пределы оставались неопределёнными: разграничения с областями Западного Китая ещё не существовало.

Главную часть населения округа составляли кочевники Большой орды и каракиргизы, которых в официальных документах того времени называли также «дикокаменными киргизами». Кочевое население делилось на роды, а роды на отдельные подразделения.

Большая орда состояла из трёх главных родов. Дулатовцы, насчитывавшие около девяти с половиной тысяч кибиток, или до тридцати восьми тысяч человек обоего пола, кочевали южнее Или, между этой рекой и Чу, по обоим берегам последней. Ближе других к реке Чу располагались чапраштинцы, имевшие около двух тысяч кибиток, и джанысовцы, насчитывавшие около восьмисот. Их кочевья лежали у самой границы с коканскими владениями.

Джалаировцы, которых считалось около восьми с половиной тысяч кибиток, или до тридцати четырёх тысяч человек, кочевали севернее Или, между Балхашом и почтовой дорогой, соединявшей укрепление Верное с городом Копалом. Атбановцы, насчитывавшие приблизительно семь с половиной тысяч кибиток, или до тридцати тысяч человек, располагались по обоим берегам Или, между Алтын-Эмельской горной грядой и предгорьями Алатавского хребта, тянувшимися от северо-восточной части Иссык-Куля.

Всего в Большой орде числилось до двадцати пяти с половиной тысяч кибиток и около ста двух тысяч мужчин и женщин. Впрочем, сам автор предупреждал, что эти подсчёты были далеки от точности.

Каракиргизов в некоторых отчётах называли общим именем богинцев, хотя в то же время это название относилось и к одному из более мелких племенных подразделений. Они кочевали между реками Чу и Курогаты и Александровским хребтом, спускались в долину Нарына, передвигались вдоль южного и восточного берегов Иссык-Куля.

Между каракиргизами и соседними родами Большой орды не прекращались столкновения, сопровождавшиеся грабежами и барантой, то есть угоном скота. Особенно часто они враждовали с дулатовцами и атбановцами. Административное управление среди каракиргизов ещё не было установлено. Когда обстоятельства того требовали, они называли себя русскими подданными, но в действительности сохраняли почти полную независимость. В ту пору их правильнее было считать союзниками России, нежели её подданными.

Аулы, находившиеся ближе всего к реке Чу, назывались зачуйскими волостями. Они принадлежали к частям родов сарыбагишей и солто. В 1860 году среди каракиргизов насчитывали около пятнадцати тысяч кибиток, или до шестидесяти тысяч мужчин и женщин. Род солто имел около семи с половиной тысяч кибиток и состоял из двух отделений: Талкана и Булекпая. Сарыбагишей считалось около шести тысяч четырёхсот кибиток, саяков около тысячи ста.

Во главе волостей Большой орды стояли султаны. Российское правительство поддерживало их различными наградами, офицерскими чинами и орденами. Каракиргизами управляли манапы, происходившие из прежних владетельных родов. Судьями у тех и других были бии, пользовавшиеся большим влиянием среди кочевников.

Оседлое население Алатавского округа было гораздо менее многочисленным. Оно состояло преимущественно из пришельцев: казаков, военных, русских торговцев и сартов. Казачье население насчитывало около семи тысяч человек обоего пола.

Административным центром округа служило укрепление Верное, основанное в 1850-х годах. Рядом с укреплением находились две значительные станицы: Больше-Алматинская и Мало-Алматинская.

В начале 1860 года коканцы отправили отряд к юго-восточной части Иссык-Куля. Там предполагалось построить укрепление среди кочевий богинцев, лишь номинально признававших российскую власть. Появление коканцев ободрило сарыбагишей, и они усилили свои давние набеги на атбановцев.

Против них были направлены отряды двух казачьих офицеров: подполковника Шайтанова и сотника Жеребятьева. При их приближении коканский отряд оставил избранное место. Часть богинцев ушла за Тянь-Шань, остальные явились к русским властям с выражением покорности.

Однако коканское правительство не намеревалось уступать. В конце июля несколько отрядов перешли за реку Чу. Одновременно пятитысячное войско под начальством Рустем-бека направилось к Кастеку. У речки Джирин-Айгыр, в нескольких верстах от Кастекского укрепления, коканцев встретил отряд полковника Генерального штаба Циммермана. В произошедшем столкновении войско Рустем-бека было разбито и рассеялось.

После этого Циммерман решил перейти в наступление. Время казалось удобным для исполнения плана, давно подготовлявшегося сибирским начальством. Необходимые для похода средства были собраны заранее, и в конце августа русский отряд выступил из Кастека к коканскому укреплению Токмак.

Токмак был взят. В первых числах сентября та же участь постигла Пишпек, более сильное и значительное укрепление, считавшееся одной из главных опор Кокандского ханства на его восточной границе.

Падение Пишпека заставило коканское правительство обратить особое внимание на усиление России в Заилийском крае и на первые шаги русских войск в долине Чу. Потеря крепости, которую считали неприступной для находившихся в крае сил, произвела сильное впечатление. В Коканде решили одним ударом уничтожить возникшую угрозу, вернуть утраченное влияние и лишить русских опоры в Заилийском крае.

Для этого предполагалось собрать все свободные силы ханства, привлечь на свою сторону зачуйские волости и другие каракиргизские роды, а одновременно поднять против России кочевников, находившихся в тылу русских укреплений.

Окончательный план похода и время его начала ещё не были определены. Однако уже в сентябре к реке Чу начали стягиваться отдельные отряды, небольшие партии конных и пеших воинов. Среди кочевников появились воззвания, призывавшие их во имя веры выступить против русских.

Тем временем в самом Алатавском округе тревога постепенно утихала. Экспедиция против Пишпека считалась завершённой. Большая часть участвовавшего в ней отряда возвратилась в Верное. Подразделения, временно вызванные из Копала, отправились обратно за Или. Артиллерийский взвод сдал орудия на верненский склад, а лошадей повели в Копал для продажи. Войска переводились на мирное положение.

К началу октября в Кастеке оставались одна рота, одна казачья сотня, три полевых орудия без лошадей и два ракетных станка с пешей прислугой. В Верном находились пять рот, четыре сотни, дивизион конной батареи и два ракетных станка. В Илийском укреплении стояла одна рота. Ещё две роты, одна сотня и артиллерийская прислуга находились на пути из Верного в Копал.

По приблизительным подсчётам, все эти силы составляли девять рот, шесть сотен, четыре готовых к полевым действиям орудия и два ракетных станка. На бумаге численность войск могла достигать двух тысяч четырёхсот сорока человек. Но в ротах оставались больные, вестовые, огородники, люди при хозяйственных работах и другие нижние чины, которых нельзя было вывести в поле. Поэтому действительная боевая сила пехоты не превышала примерно тысячи трёхсот пятидесяти штыков, а всех войск, способных участвовать в походе, было около двух тысяч человек.

Таково было положение Алатавского округа в тот момент, когда в первых числах октября среди сартов Верного и кочевого населения поползли слухи: к реке Чу приближается большое коканское войско.

Биография Герасима Алексеевича Колпаковского; проверка слухов; укрепление Кастека, Каскелена и Верного; первые оборонительные распоряжения.

В первых числах октября слухи о приближении коканских войск достигли укрепления Верного. Они ходили среди сартов и местного населения, приходили с разных сторон и постепенно складывались в картину, которую уже нельзя было объяснить одними степными толками.

Начальником Алатавского округа в то время был подполковник Герасим Алексеевич Колпаковский. Он родился в 1819 году в Херсонской губернии, в семье обер-офицерских детей, и шестнадцатилетним поступил рядовым в Люблинский пехотный полк. Через десять месяцев его произвели в унтер-офицеры. В 1840 году вместе с полком он оказался на Кавказе, участвовал в действиях на Черноморской береговой линии и спустя год получил за отличие первый офицерский чин.

Затем последовали годы полковой службы. Герасим Алексеевич Колпаковский исполнял обязанности адъютанта, квартирмейстера и казначея, вновь побывал на Кавказе, участвовал в движении отряда Роберта Карловича Фрейтага на помощь войскам Михаила Семёновича Воронцова, отступавшим из Дарго. Позднее он находился в Трансильвании и участвовал в неудачном деле под Германштадтом. Его боевая служба была отмечена орденами Святой Анны и Святого Владимира четвёртой степени.

В 1852 году, уже в чине штабс-капитана, Герасим Алексеевич Колпаковский был назначен адъютантом к командиру Отдельного Сибирского корпуса Густаву Христиановичу Гасфорту. Потом служил в корпусном штабе, управлял Берёзовским округом, получил чин майора и орден Святой Анны второй степени. В 1858 году его перевели во вновь образованный Алатавский округ и назначили окружным начальником.

Это был человек опытный и исполнительный. Он обладал здравым смыслом, обширной памятью, привычкой к постоянному труду и редкой выносливостью. Целые дни он мог проводить в седле или за письменным столом.

К известиям, приходившим из степи, Герасим Алексеевич Колпаковский относился осторожно. Он знал, как легко слухи обрастают преувеличениями, но понимал и другое: если одни и те же вести повторяются со всех сторон, значит, у них должно быть основание.

Шестого октября он сделал выговор начальнику Кастекского укрепления за то, что тот своевременно не сообщил сведения, полученные от киргиза, бежавшего из коканского плена. Для разведки были отправлены пять лазутчиков. Лошади у них были плохие, поэтому пользоваться их услугами приказали осмотрительно, не посылая слишком далеко, чтобы разведчики сами не оказались в плену.

Особенное беспокойство вызывал Кастек. Передовое укрепление находилось в восьмидесяти верстах от Верного и могло первым подвергнуться нападению. Днём вокруг него приказали выставлять пикеты, ночью добавлять скрытые караулы, а укрепления привести в оборонительное состояние.

Сознавая недостаточность имевшихся сил, Герасим Алексеевич Колпаковский распорядился вернуть подразделения, уже отправленные из Верного в Копал. С дороги были также возвращены лошади батарейного взвода.

Прапорщику русской службы, чапраштинскому бию Суранчи, поручили выяснить, действительно ли коканцы собираются у реки Чу. По слухам, они намеревались наказать кочевников, помогавших русским войскам при взятии Токмака и Пишпека.

Восьмого октября о происходящем было донесено командиру Отдельного Сибирского корпуса. Пленные из Токмака утверждали, что в Аулие-Ату прибыл главнокомандующий коканскими войсками Канаат-Ша и привёл с собой от десяти до пятнадцати тысяч человек. При войске находились сарбазы и артиллерия.

Цель похода объясняли по-разному. Говорили, что коканцы собираются восстановить разрушенный Пишпек, потребовать возвращения пленных гарнизонов и оружия, захваченного русскими при взятии крепостей. Одновременно по родам Большой орды будто бы рассылались воззвания с призывом выступить против русских. Передавали также, что влиятельные бии Джантай и Джангарач готовятся отправиться в коканский лагерь.

Сам Герасим Алексеевич Колпаковский не верил, что в наступавшие холода коканцы решатся восстанавливать Пишпек. Кладке новых крепостных стен должна была помешать погода. Более вероятным представлялось движение к Кастеку: хан, озлобленный потерей крепостей, мог попытаться отомстить за поражение.

Но наступление, по мнению начальника округа, становилось возможным лишь в том случае, если коканцы убедились в ненадёжности кочевников Большой орды и каракиргизов. Именно на их поддержку должна была опираться уверенность Канаат-Ша. Не отвергая тревожных известий, Герасим Алексеевич Колпаковский приказал немедленно возвратить в Верное копальскую сотню сотника Вязигина.

Для усиления Кастека туда направили взвод стрелков. Начальство над гарнизоном было передано командиру линейного батальона майору Экебладу, бывшему адъютанту Густава Христиановича Гасфорта. Он был ещё молод и недостаточно хорошо знал край, но именно ему предстояло наблюдать за движением неприятеля на передовом участке.

Коканцы могли не идти прямо на Кастек, а обойти его соседним ущельем и выйти к русским поселениям. Поэтому на реку Каскелен отправили есаула Бутакова с казачьей сотней и двумя ракетными станками.

Одновременно ускорили отправку в Семипалатинск пленных комендантов Токмака и Пишпека. Их присутствие в Верном могло усилить волнение среди мусульманского населения. В укреплении оставалось немало сартов из гарнизонов сдавшихся крепостей: после освобождения они поселились здесь и теперь могли ожидать приближения коканской армии.

Войскам Верного приказали быть готовыми к выступлению. Жителям велели на всякий случай вооружиться.

Однако главное сибирское начальство в Омске не разделяло опасений начальника Алатавского округа. Там допускали, что коканцы могут подойти к верховьям Чу, чтобы восстановить влияние среди каракиргизов, поколебленное русскими победами и разрушением Пишпека. Но возможность серьёзного вторжения считали маловероятной.

Из Омска предписывали без настоятельной необходимости не изнурять войска передвижениями. Такие меры могли породить среди кочевников мнение, что русские боятся коканских сил. Водворённые казаки алматинских станиц чувствовали себя плохо защищёнными, но корпусное начальство указывало, что их почти не обучали военному делу и владению оружием. Привыкнув считать себя мирными земледельцами, они полагали, что охранять станицы обязаны регулярные войска.

Само коканское скопище в Омске называли едва ли не призраком. Предполагали, что оно появилось у Чу только для того, чтобы продемонстрировать кочевникам сохранение власти ханства, а затем разойдётся. Даже в случае движения к Или коканцы, по мнению корпусного начальства, не могли направить туда значительные силы. Проход через Каскеленское ущелье считался трудным летом, а теперь его, вероятно, уже завалило снегом. Возможность вторжения в русские пределы отвергалась.

Тем временем Герасим Алексеевич Колпаковский получил известие, что ещё четвёртого октября на Чу появились передовые коканские партии численностью около полутора тысяч человек. После этого он решил собственными средствами организовать оборону Больше-Алматинской и Мало-Алматинской станиц, а также поселений Каскелена, Софийского, Надеждинского и Илийского.

Станичные валы находились в плачевном состоянии. Их начали спешно исправлять. Жителям, не имевшим оружия, приказали выдать ружья. В почти безоружные выселки отправили старые казённые образцы, но около четверти из них оказались негодными.

С девятого октября на укрепление алматинских станиц ежедневно назначали по сто рабочих. Из поселённых казаков сформировали две сотни для местной службы.

Артиллерии у действующих войск было недостаточно. Со складов взяли батарейный единорог и два лёгких орудия. Под них запрягли запасных и подъёмных лошадей батарейного взвода и конно-артиллерийского дивизиона. Так к готовой к выступлению артиллерии прибавились одно батарейное и два лёгких пеших орудия.

Тревога за Кастек не ослабевала. На Узун-Агачский пикет была отправлена казачья сотня есаула Усова. Ему предписывалось поступить в распоряжение майора Экеблада, содержать разъезды на Кастекской дороге и наблюдать за боковыми ущельями и возвышенностями. Сам Кастек получил ещё один стрелковый взвод.

Девятого октября Герасим Алексеевич Колпаковский написал майору Экебладу, что полуторатысячный коканский отряд прибыл к развалинам Пишпека и, по слухам, собирается восстановить крепость. За ним будто бы следовало ещё несколько тысяч человек. Начальник округа просил проверить эти сведения.

Одновременно пришла весть, что коканцы намерены направить посланцев для переговоров. Пропускать их в Верное Герасим Алексеевич Колпаковский не хотел. В случае прибытия послов майор Экеблад должен был задержать их у Кастека, не впуская в крепость, а доставленные ими письма отправить начальнику округа.

К десятому октября силы Алатавского округа уже переместились ближе к угрожаемому направлению. В Кастеке находились две роты и одна сотня. На Узун-Агаче стояла казачья сотня. На Каскелене находились ещё одна сотня и два ракетных станка. В Илийском укреплении оставался взвод пехоты. Основные силы по-прежнему располагались в Верном, где находились пехота, три казачьи сотни, батарейные и лёгкие орудия. Для обороны самих станиц были оставлены вооружённые казаки.

Пехоту автор считал надёжной. О сибирской казачьей коннице он отзывался сдержаннее, выделяя только сотню есаула Бутакова, доведённую командиром до высокой степени боевой готовности. Сам Бутаков представлялся ему опытным и закалённым кавалеристом.

Артиллерией заведовал штабс-капитан Обух, давно служивший в Верном и хорошо освоившийся со степной жизнью. Ракетные станки были поручены молодому артиллерийскому офицеру Вроченскому, награждённому за службу под Севастополем орденом Святого Георгия четвёртой степени.

Верненское ополчение, созванное из водворённых казаков, большой уверенности не внушало. Но других сил для непосредственной защиты станиц почти не оставалось.

Майор Экеблад, командовавший передовым отрядом в Кастеке, должен был следить за неприятелем и сообщать о каждом его движении. Получать достоверные сведения было трудно. Присланные разведчики далеко не ездили, а казачья сотня насчитывала всего восемьдесят три человека и не могла одновременно содержать все необходимые разъезды.

Пехота продолжала укреплять Кастек. Перед его стенами ещё не появлялись ни коканские воины, ни враждебные кочевники. Но слух о близости неприятеля повторялся всё настойчивее. Округ готовился к нападению, в возможность которого далёкое начальство ещё не верило.

Сосредоточение частей; переход волостей на сторону коканцев; оценка сил вторжения; ослабление защиты Верного.

Тринадцатого октября подполковник Герасим Алексеевич Колпаковский приказал сотне есаула Усова перейти с Узун-Агача в Кастек и принять на себя аванпостную и разъездную службу. Отряд есаула Бутакова должен был оставить Каскелен и передвинуться на Узун-Агач. Туда же из Верного выступили рота линейного батальона, казачья сотня и конно-артиллерийский дивизион под общим начальством подполковника Шайтанова. Для охраны Каскеленского выселка направили пятьдесят водворённых казаков.

Пока русские части занимали новые позиции, положение в степи быстро менялось. Чапраштинские волости дулатовского рода, кочевавшие западнее Верного, отложились от русской власти и присоединились к наступавшему коканскому войску. Одним из первых на его сторону перешёл прапорщик Суранчи, которому ещё недавно поручалось разведать намерения коканцев. За ним последовали бий Андас с Будбаевской волостью, влиятельный Дикамбай и богатый донанысовский киргиз Альдекен. Последний вооружил и снарядил за собственный счёт неимущих кочевников.

По подсчётам автора, от дулатовского рода отпало более пяти тысяч кибиток. На первое время эти волости выставили в помощь коканцам свыше тысячи всадников. Затем к войску присоединились сарыбагиши с манапом Умбет-Али, солто под предводительством Байсеида, сына давнего противника русских Тоучабека, и булекпаевцы с Корчи. Всего из каракиргизских волостей прибыло до трёх тысяч конных воинов.

Точно определить силы наступавших было трудно. Вероятно, даже сами коканские начальники не знали их действительной численности. Одни шли по приказанию, другие добровольно, третьи присоединялись самостоятельно, не подчиняясь никому и рассчитывая на добычу. Единой военно-административной системы, способной вести точный учёт такого ополчения, не существовало.

Показания очевидцев и пленных расходились. Одни говорили о тридцати тысячах сартов и двенадцати тысячах киргизов. По другим сведениям, число киргизских всадников не превышало четырёх тысяч. Коканские силы оценивали то в десять тысяч, то в одиннадцать с половиной, то в шестнадцать тысяч человек. При этом распространялись слухи, что из Коканда ожидают ещё двадцать тысяч воинов.

Сопоставив эти сведения, Пичугин определял численность коканского войска приблизительно в двенадцать тысяч человек, а присоединившихся к нему киргизов в первое время в четыре тысячи. Позднее их число заметно возросло. К ним прибавлялись несколько тысяч людей, шедших за армией в надежде на поживу, и небольшие кочевые отряды, появлявшиеся в окрестностях. Общую численность сил, открыто выступивших против русских, автор доводил до двадцати двух тысяч человек. Из них около двадцати тысяч подчинялись коканскому главнокомандующему, а остальные действовали отдельно.

Во главе войска стоял Канаат-Ша, уже пожилой человек среднего роста, плотного сложения, с седой бородой. Он прежде не встречался в бою с русскими и предпочитал осторожные действия, опасаясь неудачей повредить своей репутации, приобретённой в войнах с соседними народами.

При нём находился Рустем-бек, ранее командовавший коканскими силами в сражении с отрядом Циммермана на речке Джирин-Айгыр. После поражения он отправил хану ложное донесение, объявив о разрушении Кастека и разгроме русского отряда. За это его отстранили от командования. Теперь Рустем-бек следовал при войске как советник, но старался подорвать положение нового главнокомандующего.

Среди других военачальников находились начальник ташкентского ополчения Шааман-ходжа, комендант Аулие-Аты Мирза-Даулет, комендант Мерке, Токмака и Пишпека Рахметкулла, а также андижанский датха Алим-бек. Датха соответствовал по своему положению русскому полковнику. Согласия между коканскими начальниками не было. Не только Рустем-бек, но и Шааман-ходжа действовал против Канаат-Ша. Позднее эти раздоры неблагоприятно отразились на всём походе.

Коканское войско состояло почти исключительно из конницы. Во время боя всадники спешивались и действовали пешими. Настоящей пехоты, то есть хотя бы отчасти обученных сарбазов, насчитывалось около тысячи человек. Медные пятифунтовые орудия перевозились каждое парой лошадей.

От Пишпека коканцы прошли к Курдаю, где к ним присоединились киргизские бии, а затем двинулись к речке Джирин-Айгыр и расположились там лагерем. План Канаат-Ша был рассчитан осторожно, однако исполнение его с самого начала оказалось слабым. Простое ополчение не обладало той стройностью и управляемостью, которые требовались для задуманного манёвра.

Главнокомандующий не хотел начинать с открытого нападения на Кастек. Угрожая укреплению, он рассчитывал стянуть к нему все свободные русские силы. Одновременно распускались слухи о движении части коканского войска к реке Или. Это должно было заставить русское командование разделить оставшиеся части и направить их на защиту разных пунктов.

Когда внимание русских оказалось бы приковано к Кастеку и реке Или, главные коканские силы должны были обойти укрепление по ущелью и устремиться к центру русских поселений, укреплению Верному и Алматинским станицам. Там находились склады, магазины и основные запасы края.

Захват станиц нанёс бы тяжёлый удар всему русскому устройству в Заилийском крае. Такой успех мог поднять против России всю Большую орду от Верного до реки Каратал, а вслед за ней привести в движение степь вплоть до Семипалатинска.

Русское командование располагало примерно двумя тысячами действующих войск, но они были разбросаны по разным пунктам. В Кастеке предполагалось собрать около шестисот человек. На Узун-Агаче после прибытия отряда Шайтанова должно было находиться около четырёхсот пятидесяти. В Илийском укреплении оставалось около ста человек. Ещё приблизительно восемьсот пятьдесят составляли главный резерв в Верном, однако и эти силы уже готовились направить к Кастеку.

Для охраны сообщения с Россией Герасим Алексеевич Колпаковский решил усилить Илийское укрепление и Заилийский пикет. Туда предполагалось направить взвод пехоты, сотню казаков и взвод горных орудий, взятых со склада. В самом Верном оставлялись только две роты слабого состава.

С четырнадцатого октября остальные войска начали выступать из Верного эшелонами в сторону Кастека. Людей выводили до рассвета и по возможности без шума, чтобы не тревожить население. Для ускорения передвижения у жителей обеих станиц приказали собрать подводы. Командир 10-го казачьего полка подполковник Абакумов, прибывший для осмотра части, собрал двести двадцать три одноконные подводы и предложил свои услуги в общем деле защиты станиц.

В Алматинских станицах для обороны выступили двести сорок шесть водворённых казаков. В Каскеленском выселке находилось сто сорок вооружённых жителей, к которым добавили пятьдесят казаков верненского ополчения. В Софийском и Надеждинском выселках число вооружённых защитников оставалось ничтожным.

От майора Экеблада ждали важных известий, но донесения из Кастека не приносили ясности. Двенадцатого октября он спрашивал, следует ли кормить коканских посланцев, если они прибудут, и чем именно. Его официальные рапорты были мало содержательны, зато в приложенных к ним частных письмах он высказывался откровеннее.

Четырнадцатого октября Экеблад сообщал, что в Кастеке всё благополучно. Разведчики не решались уходить далеко, поскольку их лошади были слишком плохи. Однако им удалось заметить большую партию, гнавшую лошадей в сторону реки Чу. В то же время на дороге между Кастеком и Узун-Агачем появилась группа отложившихся киргизов, захватившая казачий разъезд из четырёх человек.

На следующий день майор вновь доложил, что новых сведений получить не удалось. Работы по укреплению передового пункта были окончены. Он просил приказать Шайтанову наблюдать не только за Кара-Кастекским ущельем, но и высылать разъезды вправо и влево от дороги на всём протяжении между Узун-Агачем и Кастеком. Сам Экеблад намеревался направлять казацкие разъезды как можно дальше, надеясь захватить человека, способного сообщить о неприятеле. На местных разведчиков он уже почти не рассчитывал.

Переход одних волостей на сторону коканцев и сомнительное поведение других заставили Герасима Алексеевича Колпаковского обратиться к влиятельным представителям албанского рода. Пятнадцатого октября он написал капитану русской службы султану Тезеку Нуралиеву Аблейханову и подпоручику Джангазы Сюкову. Через брата Тезека, капитана Аблеса Аблиева Аблейханова, предполагалось также вызвать в Верное сомнительных дулатовских и чапраштинских биев. Их присутствие позволяло бы удерживать зависевшие от них волости от открытого выступления.

Письма имели одинаковое содержание. Герасим Алексеевич Колпаковский напоминал о прежней преданности албанов и просил немедленно отправить в Алматы как можно больше всадников на лучших лошадях, с запасными конями, биями и батырами. Их призывали выступить против коканцев, а всю захваченную добычу обещали отдать участвовавшим в бою киргизам.

Местная власть пыталась таким способом привлечь на свою сторону тех, чья верность оставалась сомнительной. Но влиятельные кочевники ответили осторожно и не торопились оказывать действительную помощь.

Чтобы сохранить связь между Узун-Агачем и Кастеком, разделёнными двадцатью семью верстами, шестнадцатого октября второй роте линейного батальона приказали занять курган Саурука, находившийся примерно на половине дороги. Он представлял собой остатки четырёхугольного редута, сложенного из сырцового кирпича киргизом Сауруком.

В тот же день из Верного выступил последний боевой эшелон: рота линейного батальона, три батарейных и два лёгких орудия. После его ухода укрепление и обе Алматинские станицы оказались почти полностью предоставлены собственным силам.

Станицы находились в полутора верстах одна от другой. Возле Больше-Алматинской располагалось укрепление обычного полевого профиля. В обеих станицах жили около трёх с половиной тысяч водворённых казаков обоего пола, несколько сот сартов, мещане, торговцы, а также семьи офицеров и чиновников. На валу Больше-Алматинской станицы стояли семь орудий, в Мало-Алматинской два, в укреплении ещё три. При этом окружность ограды каждой станицы составляла не менее двух вёрст.

Для защиты столь протяжённых линий оставались две слабые роты общей численностью не более двухсот человек, двести сорок шесть водворённых казаков и около трёхсот добровольцев, набранных из отставных солдат, мещан, торговцев и других жителей. Их желание защищать станицы не могло заменить военной подготовки.

Среди сартского населения, внешне сохранявшего спокойствие, подозревали заговор. На ночь возле него выставляли караулы, а разъезды непрерывно обходили станицы. На дорогах появились небольшие кочевые отряды. Несколько казаков, застигнутых поодиночке на полевых работах возле Алматинских станиц, Каскелена, Софийского и Надеждинского выселков, погибли или были захвачены.

Один из пленных уверял, что Суранчи приближается к Верному с отрядом в тысячу человек. Между жителями распространялись всё более страшные слухи. Из действующих войск никаких надёжных известий не поступало. Почти все боеспособные части уходили к Кастеку, а Верное и Алматинские станицы ожидали нападения, располагая только собственными, наскоро собранными средствами обороны.

Перерезанная дорога; приближение коканского авангарда; окружение Узун-Агачского пикета; первый день обороны.

Несмотря на все приготовления, подполковник Герасим Алексеевич Колпаковский не располагал точными сведениями о неприятеле. Распространяемые коканцами слухи о движении к реке Или заставляли предполагать, что вторжение может начаться сразу на нескольких направлениях. В письме майору Экебладу от 15 октября начальник округа признавал, что полученные известия кажутся неправдоподобными, но всё же согласуются с тем, что сообщалось ранее. Он допускал, что коканцы намеренно разделяют свои силы и готовят одновременное нападение на Кастек, стремясь вынудить русские войска оборонять несколько пунктов.

На следующий день дорога между Кастеком и Узун-Агачем оказалась перерезана сотней отложившихся киргизов. Посланное из Кастека донесение майора Экеблада, в котором говорилось, что перед укреплением ничего нового не происходит, не смогло пройти в Верное и было возвращено. Один из сопровождавших его казаков попал в плен.

Вечером 16 октября рота линейного батальона под командованием подпоручика Сярковского выступила к кургану Саурука. При ней находились ракетный станок и несколько казаков. На подходе к кургану роту окружил неприятельский отряд. Ночное нападение было быстро отражено и обошлось без потерь. Почти одновременно разведчики, высланные из Кастека, столкнулись с неприятельским разъездом.

Утром 17 октября майор Экеблад уже не сомневался, что неприятель находится поблизости, хотя всё ещё не мог определить ни его положения, ни численности. Слухи о движении к Илийскому укреплению он считал отвлекающим манёвром. Провести серьёзную разведку было невозможно: местные проводники и лазутчики, по его наблюдениям, не отходили от укрепления дальше чем на пять вёрст.

Восемнадцатого октября из Кастека отправили очередное донесение о том, что перед укреплением по-прежнему спокойно. Оно стало последним, полученным начальником округа до его собственного прибытия в передовой отряд.

К вечеру того же дня Герасим Алексеевич Колпаковский приехал в Кастек. Его сопровождал небольшой конвой и повозка с боевыми ракетами. В пути он едва не оказался в плену. Примерно в десяти верстах за Каскеленом кочевники, скрывавшиеся в лощине, бросились на казаков. Однако в сумерках нападавшие не смогли определить численность конвоя. Некоторое время они держались поблизости, а затем исчезли.

К вечеру 18 октября основные силы округа были растянуты между несколькими пунктами. В Кастеке сосредоточились четыре роты, четыре казачьи сотни, три батарейных и четыре конных орудия. У кургана Саурука находилась рота с ракетным станком. На Узун-Агаче стояли рота, сотня и два лёгких орудия. В Каскелене оставалось полсотни водворённых казаков.

В Верном находились только две роты и полсотни водворённых казаков. В Илийском укреплении и на Заилийском пикете были размещены рота, казачья сотня и два горных орудия. Таким образом, войска, которыми располагал Герасим Алексеевич Колпаковский, оставались разделёнными, а точное направление главного удара всё ещё было неизвестно.

Тем временем коканское войско покинуло лагерь на речке Джирин-Айгыр. Оно перешло в урочище, находившееся примерно в двадцати верстах западнее Кастека, и заняло фланговое положение относительно дороги, соединявшей передовое укрепление с Верным.

Отсюда началось обходное движение по горам к Узун-Агачскому пикету. Вперёд был направлен авангард под командованием датхи Алим-бека. По данным автора, он состоял из шести тысяч коканских воинов и четырёх тысяч киргизов. Его задачей было выйти на русские сообщения и овладеть дорогой между Кастеком и Верным.

В ночь на 19 октября из Кастека отправили два разъезда. Они не обнаружили неприятеля в непосредственной близости от укрепления. Но утром перед русским лагерем внезапно появилась конная толпа численностью около двухсот человек. Всадники с криками носились вокруг лагеря, стараясь вызвать русских на преследование или разведать расположение отряда.

Есаул Бутаков выступил против них со своей сотней. Кочевники были рассеяны. Во время преследования несколько человек погибли, троих захватили в плен. Русский отряд потерь не понёс.

Пленные одинаково утверждали, что к Кастеку приближается шестнадцатитысячное коканское войско, намеренное штурмовать укрепление. Ещё около двух тысяч киргизов, по их словам, были направлены к дороге на Верное, чтобы перерезать сообщения русского отряда.

Полученные показания убедили Герасима Алексеевича Колпаковского, что главный удар будет нанесён по Кастеку. Для сосредоточения всех свободных сил он приказал роте, стоявшей у кургана Саурука в тринадцати верстах от укрепления, и роте с Узун-Агача, находившегося в двадцати семи верстах, немедленно идти к Кастеку. На Узун-Агаче должна была остаться казачья сотня сотника Жеребятьева, прикрывавшая дорогу на Верное.

В донесении корпусному командиру Герасим Алексеевич Колпаковский сообщал, что поведение дулатовских волостей остаётся более чем двусмысленным, а часть чапраштинцев во главе с бием Суранчи открыто перешла на сторону неприятеля. Влиятельные бии, вызванные в Верное, не приехали и объяснили отказ тем, что в тревожное время не могут оставить свои аулы.

При начальнике округа находились только капитан Аблес Аблиев, прапорщик Коджегул Байсеркин, киргиз Куат и около десятка простых кочевников. На массовую поддержку родов, которую пытались вызвать письмами и обещанием добычи, рассчитывать уже не приходилось.

Пока в Кастеке ожидали приближения главных сил Канаат-Ша, на Узун-Агачском пикете оставался отряд поручика Соболева. В его распоряжении находились рота пехоты, казачья сотня и два лёгких орудия, всего около трёхсот пятидесяти человек.

Сам пикет представлял собой небольшой редут, расположенный в долине у подножия крутой высоты. С вершины просматривалась вся внутренняя часть укрепления. С северо-востока, юго-востока и запада долину окружали гряды возвышенностей, тянувшиеся вдоль горного ручья Узун-Агач, впадавшего в речку Кара-Кастек. Если неприятель занимал господствующую над редутом высоту, оборонять пикет становилось чрезвычайно трудно.

В ночь на 19 октября почта, следовавшая из Верного в Кастек, поспешно возвратилась к пикету. Дальнейший путь был занят неприятелем.

Утром отряд Соболева увидел, что окружающие высоты покрыты коканской и киргизской конницей. Среди многочисленных всадников мелькали белые и красные знамёна. Господствующая над укреплением гора также была занята неприятельским отрядом численностью около ста человек.

Оставить эту высоту в руках коканцев было невозможно. С неё открывался весь пикет, и находившихся внутри людей можно было поражать прямым огнём. Фельдфебель Штинев повёл на гору пятьдесят четыре солдата и четырёх казаков. Подъём был настолько крут, что люди спотыкались, взбираясь по склону.

Коканцы, находившиеся на соседних высотах, заметили атаку и начали спускаться на помощь занявшему гору отряду. Тогда фейерверкер Дудинский быстро вывел орудия на дорогу и открыл огонь по подступам. Подкрепление оказалось отсечено.

После короткой рукопашной схватки солдаты и казаки сбросили противника с высоты и закрепились на вершине. Трое солдат и один казак были ранены, причём солдаты получили ранения пиками.

Вскоре коканцы спустились с высот со стороны Кастека и двинулись к пикету. Впереди основной массы гарцевали отдельные всадники, поддерживая беспорядочную перестрелку. Артиллерийский огонь отогнал их от редута. Около двух часов пополудни бой временно затих.

Но дорога на Кастек оставалась занятой неприятелем, а приказ Герасима Алексеевича Колпаковского о соединении роты Соболева с главными силами ещё не был доставлен. Небольшой отряд на Узун-Агачском пикете оказался почти полностью окружён, не зная, какие силы находятся перед ним и когда можно ожидать помощи.

Второй день обороны пикета; прибытие Усова; решение Колпаковского идти на помощь; ночной переход из Кастека.

Около пяти часов пополудни на Кастекской дороге началось заметное движение. Неприятельская конница, находившаяся возле пикета, стала поспешно отходить. Сотня под командованием сотника Жеребятьева, взяв с собой одно орудие, бросилась на дорогу и оттеснила неприятеля.

Навстречу ей пробивалась команда из шестидесяти казаков. Она везла поручику Соболеву приказ начальника округа оставить Узун-Агач и со своей ротой идти в Кастек. Не доходя около пяти вёрст до пикета, казаки оказались окружены неприятельской конницей. Всадники кружили вокруг, приближались, вновь отходили и непрерывно поддерживали перестрелку. Трое казаков были ранены.

Командовал этой партией хорунжий Ростовцев. Вместе с отрядом двигалась двухколёсная повозка. Из-за поднявшейся пыли неприятель не мог рассмотреть, что в ней нет орудия. Когда всадники приближались слишком близко, Ростовцев громко подавал по-киргизски команду открыть пушечный огонь. Нападавшие, ожидая картечного выстрела, отхлынивали назад. Так команда продолжала пробиваться к пикету, пока сотня Жеребятьева не расчистила перед ней дорогу.

На рассвете 20 октября число неприятельских всадников на высотах вокруг Узун-Агачского пикета увеличилось. Часть конницы спустилась в долину и в конном строю устремилась к укреплению. Атаку встретили картечью и заставили всадников отойти. Захваченную накануне господствующую высоту неприятель больше не пытался отбить, но почти весь день его отряды двигались перед редутом, кружили вокруг и угрожали новым нападением.

Около четырёх часов пополудни со стороны Кастекской дороги вновь послышалась перестрелка. Казаки с орудием двинулись на выстрелы. Неприятельские всадники расступились, и к пикету прошла сотня есаула Усова, отправленная из Кастека, чтобы узнать, почему рота Соболева не исполнила приказ и не прибыла к главным силам.

Почти от самого кургана Саурука сотня Усова, при которой находился ракетный станок, вела перестрелку с киргизскими всадниками. Несмотря на продолжительное движение под огнём, она потеряла только одного человека раненым. После её прибытия коканцы и киргизы прекратили нападение на пикет.

В течение двух дней неприятельская конница, численность которой автор определял в десять тысяч человек, не сумела овладеть дорогой на Верное, обороняемой небольшим отрядом поручика Соболева. Общие потери защитников пикета и присоединившихся к ним казачьих частей составили девять раненых. Потери нападавших, по предположению Пичугина, также были невелики.

Задуманный Канаат-Ша план начинал рушиться. Авангард под командованием Алим-бека должен был захватить русские сообщения, отрезать Кастек от Верного и открыть главным силам дорогу к русским поселениям. Однако наступление велось недостаточно решительно, и поставленной цели авангард не достиг.

Утром 20 октября Канаат-Ша получил известие о неудаче Алим-бека и двинул главные силы в долину реки Кара-Кастек. В прежнем лагере он оставил четыре орудия и небольшой отряд для их охраны. Передавали, что коканский главнокомандующий опасался потерять артиллерию в столкновении с русскими. Пичугин считал более вероятной другую причину: каждое орудие везли всего две утомлённые лошади, которым было трудно двигаться по гористой местности между Кастеком и Узун-Агачем. Кроме того, Канаат-Ша, ещё не встречавшийся с русскими войсками в открытом бою, не вполне представлял значение артиллерии.

Коканский предводитель не знал точного расположения русских частей. Ему хотелось вызвать их в поле и одним ударом завершить борьбу в открытом сражении. Перед выступлением в его лагере состоялся военный совет.

При коканской артиллерии находился беглый каторжник Евграф, прежде служивший в казачьей батарее и затем попавший на рудники. Канаат-Ша спросил его, выйдут ли русские навстречу. Тот ответил, что выйдут непременно. Такой ответ был приятен главнокомандующему: он пожал Евграфу руку, подарил ему деньги и халат.

Тем временем рота подпоручика Сярковского, находившаяся возле кургана Саурука, продолжала ожидать распоряжений. Ещё утром 19 октября она получила приказ идти в Кастек, но со стороны Узун-Агача уже давно слышалась пушечная стрельба. Сярковский не решился самостоятельно изменить направление движения и остановился, дожидаясь нового приказа. Вокруг кургана появлялись небольшие неприятельские группы.

В Кастеке Герасим Алексеевич Колпаковский по-прежнему ожидал нападения на укрепление и не понимал, почему роты Сярковского и Соболева не подходят к главным силам. Утром 20 октября он отправил есаула Усова с казачьей сотней и ракетным станком выяснить причину задержки.

Пичугин называл отдельное выступление этой сотни рискованным. Вместе с тем он отмечал, что русские начальники в Средней Азии нередко оказывались вынуждены двигаться почти вслепую. Надёжных сведений о положении и численности неприятеля не было, поэтому даже осторожное передвижение могло неожиданно привести к столкновению.

Около полудня в Кастек доставили донесение Сярковского и карандашную записку Усова. Сярковский сообщал, что со вчерашнего утра на Узун-Агаче продолжается перестрелка. Поскольку рота Соболева и оставленная при ней артиллерия не выступили, он просил указать, оставаться ли ему на Кара-Кастеке или следовать в другое место.

Усов писал, что, выйдя от кургана, заметил на сопках вокруг Узун-Агачского пикета большие скопления киргизов. Пушечная пальба, начавшаяся накануне, всё ещё продолжалась. Определить численность неприятеля с большого расстояния он не мог и потому направлялся к пикету, намереваясь оттуда передать более точные сведения.

Получив оба сообщения, Герасим Алексеевич Колпаковский пришёл в землянку штабс-капитана Обуха. Там находились майор Экеблад и командир батарейного взвода поручик Курковский. После короткого совещания начальник округа решил выступить с частью сил к Узун-Агачу, освободить отряд Соболева, а затем поспешно возвратиться к Кастеку, нападения на который всё ещё ожидали.

Майор Экеблад спросил, с какими силами ему предстоит остаться против коканцев. Ему ответили, что трёх рот будет достаточно, чтобы продержаться два дня, после чего ушедший отряд возвратится и освободит гарнизон.

В Кастеке оставили майора Экеблада с тремя ротами, неполной казачьей сотней, одним батарейным и одним конным орудием. К выступлению назначили стрелковую роту, две сотни казаков, два батарейных и три конно-лёгких орудия, а также два ракетных станка.

Колонна вышла около двух часов пополудни. Войска двигались налегке, без патронных ящиков, имея при себе только один комплект зарядов. Единственная артельная повозка шла при орудиях Обуха, котлы перевозили на вьюках, солдатские мешки оставили. Возле кургана Саурука к колонне присоединилась рота Сярковского. Впереди двигалась конница, фланги и арьергард прикрывали стрелковые цепи.

Довольно тёплый день сменился холодной морозной ночью. Есаул Бутаков, опередивший колонну с разъездом, поднялся на пригорок и сообщил, что неприятель находится близко. Герасим Алексеевич Колпаковский и штабс-капитан Обух поскакали к авангарду, свернули с дороги и поднялись на возвышенность.

Внизу перед ними на большом пространстве горели бивуачные огни. Ночь была тихой и безветренной, и лагерь неприятеля ясно обозначился в темноте. Это был стан Алим-бека.

Русский отряд ускорил движение к Узун-Агачскому пикету. С гор послышались крики сопровождавших колонну киргизов. В их сторону выпустили несколько гранат, после чего они отступили и продолжали кричать уже издали.

Около девяти часов вечера отряд вошёл на пикет. Узнав подробности двухдневного боя, Герасим Алексеевич Колпаковский решил на следующее утро сам атаковать неприятеля. Он был убеждён, что возле Узун-Агача находится только половина армии Канаат-Ша, а другая половина по-прежнему стоит перед Кастеком.

Начальник округа исходил из того, что в столкновениях с азиатскими ополчениями решающее значение имеют не столько численность войск, сколько смелость и неожиданность нападения. Для охраны пикета он оставил семьдесят пять пехотинцев, двадцать пять казаков и одно лёгкое орудие. До рассвета должны были выступить три роты пехоты, четыре казачьи сотни, два батарейных и четыре конно-лёгких орудия, а также два ракетных станка. Всего отряд насчитывал семьсот девяносто девять человек.

До рассвета оставалось немного времени. На бивуаке начали готовить кашу, но полусонные солдаты почти не притронулись к ней. Войска готовились выступить навстречу неприятелю.

Описание местности; предрассветное выступление; первые столкновения; выход к главным силам Канаат-Ша.

Местность, по которой предстояло двигаться отряду Герасима Алексеевича Колпаковского, пересекали почти параллельные цепи высот. Между ними протекали извилистый горный ручей Узун-Агач, болотистый Кара-Су и речка Кара-Кастек.

Узун-Агач брал начало в предгорьях Алатау и шёл по широкой глубокой ложбине с крутыми берегами. Кара-Су начинался на равнине и протекал по широкому топкому оврагу, который, однако, не представлял серьёзного препятствия для войск и обозов. Ниже оба ручья впадали в Кара-Кастек, вытекавший из гор и пересекавший большую дорогу возле кургана Саурука.

Сама речка была невелика: её ширина составляла одну или две сажени, а глубина около половины аршина. Но она текла среди довольно глубокой ложбины, и её берега во многих местах круто обрывались. Иногда отвесная стенка достигала целой сажени, поэтому переправа артиллерии была возможна далеко не везде. Русло беспрестанно изгибалось, разделялось на рукава и образовывало небольшие островки. Дно было каменистым, вода оставалась светлой.

В верхней части долина Кара-Кастека была узкой, и высоты почти вплотную подходили к обоим берегам. Далее она расширялась, образуя равнину шириной более версты. Её пересекали арыки, следы которых ко времени написания очерка уже исчезли.

На грядах не было леса, и артиллерия могла двигаться по ним свободно. Однако на более крутых склонах орудия приходилось вести шагом. Лощины и овраги также оставались открытыми. Их покрывала только редкая, выгоревшая и потерявшая цвет трава.

В пять часов утра, ещё до рассвета, отряд выступил с Узун-Агачского пикета. Войска перешли два рукава ручья Узун-Агач и направились к ущелью, темневшему между ближайшими высотами. Впереди двигалась конница с ракетными станками, за ней в походном порядке следовали остальные части.

На высотах виднелись киргизские пикеты. Заметив движение русских войск, они подняли крик, начали отступать и вскоре скрылись за возвышенностями, в долине ручья Кара-Су.

Пройдя через ущелье, русский отряд вышел в долину. Впереди открылась горная гряда, по которой небольшими группами разъезжала коканская конница. Неприятель появился и на высотах, только что оставшихся позади колонны.

Штабс-капитан Обух с казачьей сотней и конно-артиллерийским дивизионом двинулся вперёд рысью. Но казачьи лошади не поспевали за артиллерией. Сотня отстала, и орудия без достаточного прикрытия первыми вышли к берегу Кара-Су.

Коканцы сразу заметили, что артиллерия оторвалась от казаков. Они спешились, быстро сошли с высот и бросились к орудиям. Расстояние стремительно сокращалось. Артиллеристы подпустили наступавших и встретили их картечью почти в упор.

Передние ряды коканцев отхлынули. Но, оправившись после первого залпа, нападавшие вновь двинулись к батарее. В это время подоспели казаки, вслед за ними подъехал батарейный взвод и прибежала стрелковая рота.

Оказавшись под огнём подошедших частей, коканцы прекратили атаку, сели на лошадей и быстро отступили за невысокую гряду. Киргизские всадники, до этого наблюдавшие за схваткой с высот, также начали отходить на юг вдоль горных гребней.

После отражения нападения штабс-капитан Обух подъехал к начальнику отряда и весело поздравил его с окончанием дела. Ему показалось, что неприятель уже отказался от сопротивления. Однако это столкновение было только первым эпизодом начинавшегося сражения.

Русский отряд перевалил через занятую неприятелем гряду. С новой высоты было видно, как коканцы поспешно покидают следующую цепь возвышенностей и уходят в долину Кара-Кастека. Киргизские всадники держались в стороне от пути наступления, оставаясь вне действия ракетных станков.

Спустившись в долину, отряд прошёл более пяти вёрст от места ночлега и ненадолго остановился. Пехотинцы принялись исправлять спуск к речке и подъём на противоположный берег, чтобы через них могли пройти орудия.

Уже рассвело. Октябрьский день был безоблачным и обещал быть тёплым. После короткой остановки войска продолжили движение вдоль левого берега Кара-Кастека, у подножия окружавших долину высот.

В голове колонны шли три казачьи сотни с дивизионом конных орудий. За ними двигались рота поручика Соболева и стрелковая рота поручика Шанявского, между которыми находился батарейный взвод. Рота подпоручика Сярковского следовала несколько позади, составляя арьергард. Левый фланг прикрывала казачья сотня с ракетными станками поручика Вроченского.

Коканская конница продолжала отступать, но не уходила далеко. Всадники кружили перед русским отрядом и старались вызвать его на преждевременный огонь. Отдельные батыры проезжали вдоль фронта, держась вне дальности ружейного выстрела. Солдаты отвечали на эти действия бесполезной тратой патронов.

Пройдя около пяти вёрст вдоль речки, отряд миновал широкую лощину, спускавшуюся с севера, и вышел из узкой части долины Кара-Кастека. Перед ним открылись главные силы коканского войска.

Ближайшую высоту, господствовавшую над равниной, занимала колонна сарбазов численностью около тысячи человек. Они были одеты в красные кафтаны и чёрные мерлушковые шапки. На соседних, более высоких грядах стояли большие массы коканских войск: одна высота была занята конницей, на другой находилась густая пешая колонна в несколько тысяч человек.

Одновременно из боковой лощины появилась ещё одна значительная колонна. Спешенные коканцы вышли прямо во фланг роте Сярковского, двигавшейся в арьергарде. В это время казачья сотня и ракетные станки продолжали оттеснять киргизских всадников на левом фланге.

На уже пройденных высотах стали появляться новые неприятельские группы. Они постепенно спускались в долину. На противоположном берегу речки из-за гребней показались отдельные партии всадников. Неприятель окружал русский отряд со всех сторон.

Колонна остановилась. То, что вначале представлялось отступлением передовых частей, вывело отряд Герасима Алексеевича Колпаковского непосредственно к главным силам Канаат-Ша. Впереди находилась укреплённая высотами позиция, а с флангов и тыла продолжали подходить новые неприятельские отряды. Начиналось главное сражение на Кара-Кастеке.

Окружение отряда; выручка роты Сярковского; взятие высоты; отражение общего наступления; отход за патронами.

Увидев, что отряд окружён и впереди разворачиваются главные силы противника, поручик Вроченский обратился к Герасиму Алексеевичу Колпаковскому со словами:

«Герасим Алексеевич! Позвольте вас поздравить с началом дела».

Впереди остановилась стрелковая рота с артиллерией и казачьей сотней. На её фланге находились казаки с ракетными станками. Позади располагались рота поручика Соболева и две казачьи сотни. Рота подпоручика Сярковского, составлявшая арьергард, подходила к главным силам.

В этот момент Сярковский заметил неприятельскую колонну, появившуюся у него на фланге. Он повернул роту влево и начал отходить стрелковой цепью, не оставив резерва. Коканская пехота расступилась, и из-за неё на русских солдат устремилась плотная масса конницы.

Рота была охвачена почти мгновенно. Часть солдат успела сбиться в небольшие группы, другим пришлось отбиваться поодиночке. Сам Сярковский получил сабельный удар в щёку. Юнкер Шорохов, оказавшийся с двенадцатью солдатами среди нападавших, сумел организовать сопротивление и своим примером поддержал остальных.

Вроченский, заметив происходившее в арьергарде, прекратил преследование киргизских всадников на левом фланге. Он немедленно повернул казаков назад и врубился с ними в массу коканской конницы. Одновременно на помощь роте подошёл штабс-капитан Обух, которого начальник отряда отправил с казачьей сотней и одним конным орудием.

Совместным ударом роту Сярковского удалось освободить. Коканские всадники отступили и беспорядочной массой скрылись в боковой лощине.

Позиция неприятеля тянулась параллельно направлению русского наступления, поэтому отряду пришлось изменить построение. Стрелковая рота заняла левый фланг. Все шесть орудий выстроились против господствующей над равниной высоты и вместе с казаками образовали центр. Рота Соболева составила правый фланг. Рота Сярковского и сотня поручика Вроченского расположились под углом к основной линии, прикрывая отряд со стороны лощины и уже пройденных высот.

Киргизские всадники продолжали спускаться к правому берегу речки, но их пока оставили почти без внимания. Главная опасность находилась впереди, где на господствующей высоте стояла колонна сарбазов.

Русская артиллерия открыла огонь по высоте и расстроила построение коканской пехоты. После обстрела Герасим Алексеевич Колпаковский приказал поручику Шанявскому штурмовать позицию. Стрелковая рота с криком «ура» бросилась вверх по склону.

На вершине произошла короткая рукопашная схватка. Сарбазы не удержались, были сброшены с высоты и побежали вниз. Господствующая над равниной позиция перешла к русскому отряду.

Артиллерии приказали подняться на занятую высоту. Однако пространство между речкой и подошвой горы пересекали разлившиеся арыки. Они разрыхлили землю и превратили часть равнины в болотистый участок. Провести орудия к подъёму можно было только справа, по узкой дороге, по одному.

При переправе через грязный арык второе батарейное орудие тяжело засело в канаве примерно в полутораста саженях от подошвы высоты. Конные орудия направились левее, через болотистое место, но последнее из них тоже завязло.

Две казачьи сотни под командованием подполковника Шайтанова прошли мимо застрявших орудий и поднялись на высоту. Командир батарейного взвода подпоручик Курковский сам участвовал в вытаскивании тяжёлого орудия. После больших усилий его удалось поднять на гору. Конное орудие оставалось внизу. Перевозить его наверх уже не было времени: коканские силы перешли в общее наступление.

Густая колонна неприятельской пехоты спустилась с соседних высот и двинулась по лощине на роту Соболева. Одновременно большая масса коканской конницы устремилась по гребню к левому склону занятой русскими горы.

Скаты отдалённых возвышенностей покрылись новыми неприятельскими отрядами. До этого они скрывались за гребнями, но теперь начали спускаться к месту боя.

Пять русских орудий придвинули к правому склону высоты. Сотня есаула Бутакова спустилась немного ниже и прикрыла новое расположение батареи, после чего освободила пространство перед орудиями. Стрелковая рота рассыпалась по гребню и на флангах. Внизу, у застрявшего конного орудия, оставили половину взвода.

Две казачьи сотни Шайтанова двинулись вдоль гребня навстречу неприятельской коннице. Оставшееся внизу орудие к этому времени удалось вытащить из грязи и развернуть так, чтобы оно могло вести продольный огонь по наступавшей пехотной колонне. Рота Соболева развернулась навстречу противнику.

Шайтанов повёл свои сотни в атаку, врезался в коканскую конницу и отбросил её назад. Тем временем пешая колонна заполнила лощину и правым флангом двигалась вдоль подошвы высоты. В некоторых местах неприятель подходил к русским орудиям не более чем на семьдесят пять саженей.

Батарея открыла картечный огонь. Орудие, оставшееся внизу, било вдоль наступавшей колонны. На таком близком расстоянии выстрелы наносили плотным массам тяжёлые потери. Коканская пехота не выдержала обстрела и начала отходить. Отступавших продолжала поражать артиллерия, стрелявшая им во фланг.

За несколько минут общей атаки каждое русское орудие произвело по четыре картечных выстрела. Наступление было отражено. Коканская пехота и конница отошли за гряды, соседние с занятой русскими высотой.

Взятие горы и отражение общего наступления стоили отряду пятнадцати человек убитыми и ранеными. Герасим Алексеевич Колпаковский получил контузию.

После боя русский отряд продвинулся ещё примерно на две версты по высотам вслед за уходившими коканцами. Однако продолжать преследование Герасим Алексеевич Колпаковский не решился.

Патроны были почти израсходованы. Солдаты оставались без сна и пищи и были крайне утомлены. Артиллерийские лошади, которым приходилось тащить орудия по пересечённой и гористой местности, едва могли продолжать движение.

Герасим Алексеевич Колпаковский повернул отряд и повёл его по долине Кара-Кастека к кургану Саурука. Арьергард составили батарейный взвод и стрелковая рота.

Заметив обратное движение русских, коканцы начали преследование. Они сошли с высот и стали приближаться к флангам и тылу колонны. Нападения с флангов оставались слабыми: всадники преимущественно кружили вокруг и угрожали атакой. На арьергард они наседали настойчивее, и сдерживать их приходилось картечным огнём почти в упор. Однако преследование продолжалось лишь на протяжении примерно одной версты.

Пройдя с рассвета семнадцать вёрст и выдержав продолжительный бой с коканско-киргизскими силами, около часа пополудни усталый отряд вышел к Кастекской дороге возле кургана Саурука.

В это время киргизские отряды подожгли находившиеся возле кургана запасы сена и сухую траву. Огонь начал распространяться по степи рядом с русской колонной. Ветер вскоре погнал пламя в другую сторону, но искры могли попасть в рассохшиеся зарядные ящики.

Отряд прошёл ещё семь вёрст по дороге в сторону Кастека. Одну казачью сотню отправили вперёд: она должна была доставить раненых в укрепление и привезти обратно патроны. Тяжелораненых, насколько позволило место, уложили в единственную имевшуюся при отряде повозку.

Первую помощь оказывал единственный медик Мациевский. Он отправился вместе с ранеными в Кастек.

Движение к Кастекской дороге предпринималось прежде всего ради скорейшего получения боеприпасов. Хотя замысел неприятеля уже начинал проясняться, Герасим Алексеевич Колпаковский всё ещё опасался за Кастек. Поэтому гарнизон укрепления сохранялся в прежнем составе, а русские силы оставались разделёнными. Между тем бой на Кара-Кастеке показал, что перед отрядом находилась почти вся армия Канаат-Ша.

Начальника округа беспокоила и судьба Каскеленского выселка. Туда незадолго до вторжения прибыли несколько сотен мирных переселенцев из Бийского округа, преимущественно занимавшихся пчеловодством. Поселение ещё не было устроено и не могло самостоятельно обороняться.

Коканцы могли отделить от главных сил конный отряд, быстро выйти к Каскелену и захватить жителей. Такой успех мог вызвать новое выступление кочевников за рекой Или.

Султаны Тезек Нуралиев и Джангазы Сюков, уже несколько дней имевшие письма Герасима Алексеевича Колпаковского, продолжали выжидать. В волостях готовили подарки коканским начальникам, а кочевники ожидали исхода первого большого столкновения. В случае успеха армии Канаат-Ша они могли перейти реку Или и выступить против Верного.

Между Узун-Агачем и Верным появлялись разведчики, готовые передать своим султанам и биям известие о победе коканцев. Русский отряд, напротив, по-прежнему почти не имел надёжных разведывательных сведений. Конные силы неприятеля передвигались значительно быстрее, чем русская пехота и артиллерия.

Таким оставалось положение после боя. Русский отряд удержал поле столкновения и отбил общее наступление, но был изнурён, испытывал недостаток патронов и продолжал опасаться удара сразу по нескольким удалённым друг от друга пунктам.

Военно-теоретическое отступление Пичугина; возвращение изнурённого отряда к Узун-Агачу.

После описания боя Пётр Пичугин отступает от непосредственного хода событий и обращается к тому, как русские войска вели войны в Средней Азии. Постоянные успехи постепенно приучали начальников действовать смело, не всегда заботясь о предварительном сосредоточении сил и правильном использовании каждого рода оружия. Расчёт и подготовка порой уступали место безотчётной отваге и пренебрежению к противнику.

По мнению автора, войны в Средней Азии должны были служить для офицеров практической школой. Местные условия могли изменять способы применения военных правил, но не отменяли самих правил. Пренебрежение ими оставалось опасным независимо от того, с каким противником приходилось сражаться.

Слабое вооружение и недостаточная организованность неприятеля часто позволяли русским войскам без серьёзных последствий разделять свои силы и отступать от обычных тактических требований. Но такое положение не могло считаться неизменным. Противник мог наблюдать за действиями русских, изучать их привычки и со временем использовать допускаемые ими ошибки.

Русские привыкли считать, что чем смелее они наступают, тем скорее неприятель обращается в бегство. Однако и противник понимал, что малочисленный отряд легче окружить и атаковать. Поэтому, как считал Пётр Пичугин, не следовало без необходимости давать неприятелю подобную возможность и слишком многое оставлять на волю случая.

Отважное действие могло многократно завершаться успехом, но это не означало, что так будет всегда. Начальник, где бы он ни находился и против кого бы ни действовал, не должен был забывать стратегических правил. Так же и войска не должны были пренебрегать требованиями тактики.

Люди, служившие в Средней Азии, нередко утверждали, что к местной войне нельзя полностью применять правила, выработанные на опыте европейских кампаний. Пётр Пичугин не соглашался с этим. Он полагал, что перед сражением необходимо собрать в своих руках как можно больше возможностей для успеха и стремиться не просто одержать победу, а сделать её полной.

Если одна рота могла выстоять против многотысячного ополчения, это ещё не означало, что такое соотношение сил должно становиться правилом. Две или три роты могли нанести тому же противнику гораздо более тяжёлое поражение. Не следовало искать громкого впечатления, возникавшего из-за несоразмерности сил. Более важным был действительный результат боя.

Ради достижения такого результата перед столкновением следовало избегать разделения войск. В этом отношении среднеазиатская война, по мнению автора, не отличалась от европейской. Сосредоточенные силы не только надёжнее обеспечивали победу, но и позволяли довести её последствия до конца.

То же относилось к употреблению отдельных родов оружия. Пехота, сохранившая патроны для стрельбы с близкого расстояния, могла нанести противнику больший урон, чем солдаты, преждевременно израсходовавшие боеприпасы и вынужденные действовать только штыками.

Артиллерии не следовало начинать огонь с предельной дистанции. Гораздо полезнее было подпустить плотные неприятельские массы достаточно близко, чтобы каждый выстрел достигал цели. Именно так произошло во время боя на Кара-Кастеке, когда картечь, выпущенная с небольшого расстояния, остановила наступавшую колонну.

Конницу автор предлагал беречь до того момента, когда неприятель будет уже расстроен и обращён в бегство. Пущенная для завершения победы, она могла быстрее настичь отступавших, чем если бы её силы были израсходованы в начале сражения. Правильное применение пехоты, артиллерии и кавалерии позволяло значительно увеличить последствия уже достигнутого успеха.

Сражения со среднеазиатскими ополчениями Пётр Пичугин сравнивал с прежними столкновениями русских войск с турками. До преобразования турецкой армии её воины отличались воодушевлением, имели хорошее оружие и сильную конницу. В начале боя они обрушивались на противника всей массой. Натиск мог быть чрезвычайно тяжёлым, и русским приходилось выжидать, пока его сила начнёт ослабевать, а затем немедленно переходить в наступление, не позволяя туркам опомниться.

Среднеазиатские ополчения, по наблюдению автора, обычно действовали иначе. Они были хуже вооружены, наступали медленнее и давали русскому начальнику возможность сохранять спокойствие, наблюдать за полем и распоряжаться войсками почти как на учениях с боевыми зарядами.

Тем не менее опыт прежних войн приучал русских отвечать натиском на всякую опасность. Пётр Пичугин видел в этом риск. Способ действий, приносивший успех против плохо организованных сил, мог оказаться опасным при встрече со стойким и хорошо вооружённым противником.

Русские отряды в Средней Азии иногда вступали в бой при чрезвычайной несоразмерности сил. Однако это обстоятельство, по мнению автора, не оправдывало отказа от военных правил. Напротив, слабость противника давала возможность действовать обдуманно, выбирать удобный момент и вести бой в соответствии с обстановкой.

Так Пётр Пичугин возвращался к основной мысли своего отступления: отвага оставалась необходимой, но не должна была заменять расчёт. Победа малым числом могла выглядеть особенно блистательно, однако правильно сосредоточенные силы способны были принести более полный и существенный результат.

Тем временем отряд Герасима Алексеевича Колпаковского дождался доставки патронов. С наступлением сумерек войска снова двинулись к Узун-Агачу.

Утомление людей было чрезвычайным. Во время каждой остановки солдаты ложились и засыпали прямо на месте. Но как только колонна вновь начинала движение, они поднимались и догоняли свои подразделения.

После полуночи отряд расположился на бивуаке возле Узун-Агача. За один день войска выдержали восьмичасовой бой и прошли сорок четыре версты.

Перед Кастеком в это время сохранялось спокойствие. После ухода Герасима Алексеевича Колпаковского небольшая группа киргизских всадников с криками проскакала возле стен укрепления. Во время возникшей тревоги русские по ошибке ранили собственного казака.

В ночь на 21 октября два киргиза, Нюсюп Куйтебеков и Кюйлебай, доставили в Кастек запоздавшее донесение поручика Соболева. В нём сообщалось, что его отряд окружён на Узун-Агачском пикете. К моменту получения рапорта окружение уже было прорвано, а сам Соболев со своей ротой участвовал в сражении на Кара-Кастеке.

В коканском лагере после боя наступило затишье. Обе стороны оставались вблизи друг друга, но нового столкновения в эту ночь не произошло. Русский отряд отдыхал на Узун-Агаче, имея лишь часть необходимого запаса патронов, а командование Канаат-Ша должно было решить, продолжать ли наступление или отказаться от похода.

Совет у Канаат-Ша; решение прекратить поход; отход за Чу; потери сторон; тревога в Верном и Каскелене.

Вечером 21 октября в лагере Канаат-Ша состоялся военный совет. Коканский главнокомандующий был встревожен большими потерями и не мог принять окончательного решения. На словах он продолжал настаивать на новом нападении на русский отряд, однако среди его военачальников уже не было согласия продолжать сражение.

Рустем-бек и Шааман-ходжа выступили против повторной атаки. Шааман-ходжа заявил, что намерен увести своих ташкентцев обратно. После этого было решено прекратить поход и отступить за реку Чу.

Объясняя принятое решение, Канаат-Ша ссылался на позднее время года, недостаток продовольствия и крайнее утомление лошадей. Продолжать поход в таких условиях он считал невозможным.

Двадцать второго октября коканские силы начали отходить от Кара-Кастека к Сарымсаку. Не задерживаясь там надолго, войско продолжило движение к реке Чу. Из прежнего лагеря на речке Джирин-Айгыр выступил оставленный для охраны артиллерии отряд. Вместе с ним увозили коканские орудия, которые не участвовали в сражении.

Отступление шло медленно. Движение задерживало большое число раненых, особенно во время подъёма на Курдайский перевал. Ночные холода усугубляли их положение. Умерших от ран хоронили во время остановок.

После перехода через Чу ополчение начало расходиться. Одни возвращались в города, лежавшие на пути, другие уходили в Ташкент, третьи направлялись в пределы Кокандского ханства. Собранное для похода многочисленное войско перестало существовать как единая сила.

Неудача похода не лишила Канаат-Ша расположения хана. По сведениям Петра Пичугина, впоследствии он получил повышение, а позднее погиб во время войны Коканда с Бухарой.

Русский отряд вечером 21 октября возвращался к Узун-Агачу, не встречая неприятеля. Однако об отступлении главных коканских сил ещё не было известно, и возможность нового нападения сохранялась.

На рассвете 22 октября есаул Бутаков был отправлен для разведки позиции, на которой накануне находились коканские войска. Вернувшись, он сообщил, что долина реки и окружающие возвышенности оставлены неприятелем. С высот были видны только поднимавшиеся вдали облака пыли. По направлению движения можно было заключить, что коканское войско отходит к Сарымсаку.

В тот же день майору Экебладу приказали провести кавалерийскую разведку в направлении бывшего коканского лагеря. Требовалось окончательно убедиться, что неприятель действительно покидает район сражения и не готовит нового манёвра.

Сражение 21 октября сохранилось в памяти жителей Заилийского края под названием Узун-Агачского. Однако Пётр Пичугин считал, что правильнее называть его Кара-Кастекским, поскольку основные события развернулись в долине речки Кара-Кастек.

По приведённым автором сведениям, русский отряд состоял примерно из восьмисот человек и имел шесть орудий. Ему противостояли около девятнадцати тысяч коканцев и присоединившихся к ним киргизов. У неприятеля имелись два орудия, но в бой они введены не были.

Потери русского отряда составили двух убитых нижних чинов. Были ранены или контужены два офицера, подполковник Герасим Алексеевич Колпаковский и подпоручик Сярковский, а также тридцать нижних чинов.

Потери коканцев и их союзников Пётр Пичугин определял приблизительно в четыреста убитых и до шестисот раненых. Многие из раненых умерли во время обратного движения за реку Чу, не выдержав сильных ночных холодов.

На месте сражения русскому отряду достались около ста пятидесяти ружей разных образцов, сабли, пики и один воинский значок. Эти трофеи были невелики и не соответствовали численности войска, вынужденного прекратить поход.

Коканские начальники, по свидетельству автора, держались в бою храбро. На поле сражения погибли шесть пятисотников, которых называли пансатами, и десять сотников, или джус-баши.

Таким образом, армия Канаат-Ша не была уничтожена и сохраняла возможность продолжить борьбу. Однако потери, усталость войск, недостаток продовольствия, состояние лошадей и разногласия между военачальниками заставили её отказаться от нового нападения. Начавшееся как поход к русским поселениям вторжение закончилось отходом за реку Чу.

В это время в тылу действующего русского отряда сохранялось сильное беспокойство. Ближайший к месту сражения Каскеленский выселок был встревожен появлением неподалёку киргизской вооружённой группы. Среди жителей началась паника.

Двадцать первого октября станичный начальник обратился в укрепление Верное с просьбой как можно быстрее прислать орудие либо казаков с боевыми патронами или солдат. Положение местного пикета стало ещё труднее после того, как часть казаков укрылась в Верном.

В самом укреплении вдоль валов была расставлена редкая пехотная цепь. Оставшиеся защитники ожидали нападения. Известие из Каскелена ещё больше усилило тревогу среди населения.

Со склада взяли горное орудие и поспешно отправили его к Каскелену под прикрытием шестидесяти человек. Небольшие кочевые отряды продолжали появляться вокруг станиц, хотя полностью перерезать дороги им не удалось. Те, кому требовалось покинуть опасный район, ещё могли выехать.

Находившийся в Верном по служебным делам генерал-майор Масловский беспрепятственно добрался до Копала, преодолев около трёхсот семидесяти вёрст. Там он сообщил начальствующим лицам, что считает положение Заилийского края крайне опасным из-за готовящегося нападения ташкентцев и киргизов.

После этого командовавший войсками Копальского округа полковник Казачинин собирался направить к реке Или все части, которые удастся собрать. Однако начавшееся отступление коканской армии сделало эту помощь ненужной.

Жители Верного ещё не знали, чем завершилось сражение. За станицами показался дым: кочевники подожгли сложенное там сено. Население решило, что начинается нападение. Женщины и дети вышли на улицы, вооружённые люди заняли места у орудий. Несколько казаков и русских лавочников выехали за ворота в сторону пожара.

Вслед за ними поскакал старый сибирский казак Деев. Потрясая пикой, он кричал остававшимся в станице: «Благословляйте, православные!»

К вечеру казаки и лавочники возвратились в Верное. Они рассказывали о встреченных опасностях и собственных действиях. Вернулся и Деев, объехавший дозором окрестности станицы.

Тогда же в укрепление прибыл султан Тезек Нуралиев. В обычных поездках его сопровождала свита более чем из ста человек, а из своих волостей он мог собрать до тысячи всадников. Теперь же, явившись для помощи русским властям в отражении восставших, султан привёл с собой только двадцать киргизов.

Султан Джангазы Сюков находился где-то поблизости от Верного, но открыто не выступал и продолжал ожидать, какая из сторон одержит верх.

В ночь на 23 октября в Верное начали доставлять раненых. Одновременно пришло требование начальника округа отправить в Каскелен патроны, артиллерийские заряды и спирт для отряда. Вместе с ранеными пришло известие о победе. Только тогда напряжение, державшее поселение несколько дней, стало ослабевать.

Возвращение Колпаковского; проверка отступления; возвращение отряда; приказ о самостоятельной обороне станиц.

Двадцать четвёртого октября подполковник Герасим Алексеевич Колпаковский приказал перевести часть отряда к Каскелену. Убедившись, что главные силы неприятеля отступают, он возвратился в укрепление Верное.

После его прибытия султан Джангазы Сюков и несколько других кочевников, выдававших себя за друзей русских, явились с поздравлениями и предложили свои услуги. Во время опасности они занимали выжидательную позицию, поэтому приняты были сурово.

Полной уверенности в окончании похода ещё не было. Продолжали поступать слухи, что коканские силы остановились возле Сарымсака и ожидают новых подкреплений. Для проверки этих известий к действующему отряду отправили султана Тезека Нуралиева, который после отступления неприятеля начал особенно усердно показывать свою преданность русским властям.

Подполковнику Шайтанову, оставшемуся начальником отряда, приказали при первом известии о приближении неприятеля выступить из Каскелена ему навстречу. Майору Экебладу повторили приказ произвести разведку в направлении прежнего коканского лагеря.

Двадцать четвёртого октября командир сотни, прикрывавшей русские сообщения на Заилийском пикете, доложил, что там всё благополучно. Два дня спустя лазутчики принесли определённые известия об отступлении неприятеля. После этого прапорщика Снессорева отправили в Омск с донесением командиру Отдельного Сибирского корпуса об отражении вторжения.

К 27 октября сомнений больше не оставалось: коканские войска полностью покинули пределы округа. Шайтанову было приказано привести действующий отряд обратно в Верное.

Однако уход армии Канаат-Ша не сразу вернул краю спокойствие. Возле русских поселений продолжали появляться небольшие вооружённые группы. Ещё некоторое время происходили одиночные нападения и разбои, для пресечения которых местной власти приходилось принимать дополнительные меры.

Опыт вторжения показал, насколько плохо станицы были подготовлены к самостоятельной обороне. Основные войска в случае опасности должны были выступать в поле, а для защиты протяжённых валов оставались лишь немногочисленные подразделения, водворённые казаки и наскоро собранные добровольцы. Поэтому 15 ноября начальник округа издал особый приказ казачьему населению.

В приказе говорилось, что недавние события доказали невозможность и дальше жить без постоянной готовности к нападению. Нашествие коканцев, присоединение к ним значительного числа кочевников и угроза всем заилийским поселениям показали, что нельзя полагаться на случай и считать край находящимся вне опасности. Жители должны были быть готовы в любое время защищать свои поселения.

Населению предписывалось не надеяться, что при новом вторжении станицы будут оборонять регулярные войска. Их было слишком мало, и в случае войны все боеспособные части пришлось бы вновь вывести для действий в поле. Защита домов, семей и станичных укреплений должна была лечь на самих жителей.

Прежде всего требовалось обучать вновь водворённых казаков обращению с оружием и стрельбе. Недавняя тревога показала, что одного наличия ружей было недостаточно. Многие защитники станиц не имели необходимой подготовки и не могли уверенно действовать при нападении.

Всех здоровых мужчин, достигших шестнадцатилетнего возраста, приказали разделить на команды по сто двадцать человек. В каждой команде следовало выбрать ефрейторов и урядников, а также заранее определить место сбора. Такая организация должна была позволить жителям быстро занять назначенные позиции и не тратить время на формирование отрядов уже после появления неприятеля.

Жителям запрещалось ночью покидать станицы. До вторжения многие продолжали выезжать в поле или лес поодиночке, иногда без оружия. За пределы укреплений отправлялись даже женщины. В дни тревоги именно такие люди становились первыми жертвами небольших неприятельских групп, появлявшихся возле дорог, полей и покосов.

Особое внимание обращалось на станичные рогатки, которыми перекрывались выходы из улиц. Жители нередко растаскивали или передвигали их по своему усмотрению. Теперь рогатки приказали прочно сколотить, чтобы никто не мог самостоятельно открывать проходы и ослаблять оборону.

За нарушение этого распоряжения предусматривалась строгая ответственность. Виновного должны были рассматривать не только как ослушника правительственного приказа, но и как человека, противодействующего военным мерам, принятым для защиты станицы. Для предупреждения других нарушителя предписывалось предать военному суду.

Так завершились непосредственные последствия похода Канаат-Ша. Коканская армия ушла за реку Чу, действующий русский отряд возвратился в Верное, а население заилийских поселений получило предписание готовиться к возможному новому вторжению собственными силами.

Пережитая тревога изменила порядок жизни станиц. Военная подготовка казаков, распределение жителей по командам, охрана выходов и постоянная готовность к сбору становились не временными мерами на несколько опасных дней, а необходимым условием дальнейшего существования русских поселений в крае.

Сведения об источниках очерка; опасность превращения событий в легенду; значение Кара-Кастекского сражения.

Свой очерк Пётр Пичугин составил по подлинным документам и дополнил рассказами очевидцев. Для разъяснения отдельных обстоятельств он также пользовался указаниями главного участника Узун-Агачских событий. Описание боёв 19, 20 и 21 октября было проверено непосредственно на поле сражения, одновременно с составлением очерка местности.

Ко времени написания книги нашествие 1860 года ещё сохранялось в памяти жителей Заилийского края. События возле Кастека и Узун-Агача уже начинали превращаться в местное предание. Автор опасался, что через несколько лет они приобретут легендарный оттенок, а действительные обстоятельства заметного эпизода начального продвижения России в Средней Азии окажутся искажены.

За одиннадцать лет, прошедших после вторжения, в печати появились только короткие официальные сообщения о сражении и небольшая гравюра, изображавшая Узун-Агачское дело. В «Артиллерийском журнале» была напечатана заметка о действиях на Кара-Кастеке, предположительно принадлежавшая Вроченскому. В январском выпуске «Русского вестника» за 1871 год статья «Пять недель в Кокане» упоминала действия Герасима Алексеевича Колпаковского, но подробного исторического описания вторжения, по словам автора, так и не появилось.

Пётр Пичугин приводил мнение старых участников среднеазиатских походов. Они считали, что судьба уже достигнутых успехов и возможность дальнейшего продвижения России дважды оказывались под особенно серьёзной угрозой: возле Кара-Кастека в 1860 году и при штурме Ташкента в 1865 году. В первом случае это произошло в силу сложившихся обстоятельств, во втором вследствие действий генерала Черняева.

Хотя коканское войско оказалось недостаточно организованным для успешного осуществления задуманного похода, переход части кочевников на его сторону и тревожное состояние населения распространили по краю почти панический страх. Положение русского отряда после сражения также оставалось трудным.

К утру 22 октября войска были изнурены. В их распоряжении оставалась лишь половина необходимого количества патронов, хотя весь запас, находившийся в Кастеке, уже забрали. Если бы Канаат-Ша повторно атаковал отряд возле Узун-Агача, русские войска, по мнению автора, смогли бы выдержать нападение, но исход нового сражения мог остаться нерешительным.

Для пополнения боеприпасов отряду пришлось бы отойти к Каскелену. Даже временное отступление русских коканские начальники могли объявить своей победой. Весть о ней немедленно распространилась бы по степи и могла поднять против России кочевников Большой орды.

В случае общего выступления кочевников судьба заилийских поселений оказалась бы под угрозой. Станицы не были готовы к самостоятельной обороне. Их протяжённые укрепления защищали лишь немногочисленные солдаты, плохо подготовленные водворённые казаки и добровольцы, наскоро набранные из мирных жителей.

Пока одна часть коканского войска удерживала бы русский полевой отряд, другая могла совместно с восставшими кочевниками обрушиться на поселения. Разграбление станиц и увод жителей в плен стали бы тяжёлым ударом для недавно заселённого края.

От этих последствий Заилийский край, по заключению Петра Пичугина, был избавлен сражением 21 октября. При этом автор не утверждал, что коканское войско потерпело полный разгром. Строго говоря, оно даже не было разбито окончательно. Его главные силы сохранились и могли продолжить борьбу.

Однако понесённые потери охладили боевой пыл коканцев. После первого столкновения они не решились на новое нападение. Начав отступление, войско Канаат-Ша тем самым признало неудачу похода.

Подобного случая для нового вторжения в Заилийский край коканцам больше не представилось. В 1864 году дальнейшее продвижение русских войск заставило Кокандское ханство думать уже о защите собственных владений.

Сражение возле Узун-Агача, по мнению автора, сохранило будущее русских поселений за рекой Или и облегчило дальнейшие действия в Средней Азии. Позднее именно из Верного полковник Черняев направил первый удар на Аулие-Ату.

Поэтому заслуга Герасима Алексеевича Колпаковского и его отряда заключалась не только в отражении одного вторжения. Их действия сохранили поселения и удержали край в тот момент, когда исход борьбы ещё не был окончательно решён. Эту заслугу, писал Пётр Пичугин, должна помнить Семиреченская область.

Рассказ о наградах участникам событий 19, 20 и 21 октября 1860 года.

Участники Узун-Агачских событий не остались без наград. Получив донесение корпусного командира о сражении 21 октября, император назвал его славным делом. Подполковника Герасима Алексеевича Колпаковского было велено произвести в полковники и наградить орденом Святого Георгия четвёртой степени. Отличившихся предписывалось представить к наградам, всем штаб- и обер-офицерам объявить благоволение, а нижним чинам выдать по одному рублю серебром. Знаки отличия Военного ордена должны были быть отправлены генералу Густаву Христиановичу Гасфорту для распределения между участниками боя.

За сражение 21 октября каждой роте было пожаловано по четыре знака отличия Военного ордена, каждой казачьей сотне по три, каждому артиллерийскому взводу по два.

Все регулярные части, участвовавшие в бою, получили особые знаки на головные уборы с надписью «За отличие в 1860 году». Этой награды удостоились три пехотные роты, дивизион конной артиллерии и четвёртый взвод Сибирской пешей батареи.

Награды получили и офицеры, отличившиеся в боях 19, 20 и 21 октября. Поручика Вроченского перевели тем же чином в гвардейскую артиллерию. Подпоручик Курковский был произведён в следующий чин, а штабс-капитан Обух получил золотую саблю.

Есаул Бутаков, поручик Соболев и хорунжий Ростовцев были награждены орденами Святого Владимира четвёртой степени с мечами. Подпоручики Сярковский и Шанявский, а также есаул Усов получили ордена Святой Анны третьей степени с мечами.

Подполковник Шайтанов был награждён орденом Святого Станислава второй степени с мечами. Коджегул Байсеркин получил орден Святого Станислава третьей степени с бантом, а капитану Аблесу Аблиеву пожаловали золотую медаль для ношения на шее на Георгиевской ленте.

Сотнику Жеребятьеву выдали двести рублей серебром. Фейерверкера Дудинского, руководившего артиллерийским огнём при обороне Узун-Агачского пикета, произвели в прапорщики линейного батальона. Фельдфебель Штинев, возглавивший атаку на господствующую над пикетом высоту, вошёл в общий список нижних чинов, награждённых знаком отличия Военного ордена четвёртой степени.

Этим перечнем наград Пётр Пичугин завершил рассказ о вторжении коканцев в Алатавский округ. Под очерком он поставил дату и место окончания работы: Верный, 19 ноября 1871 года. В следующем году произведение было опубликовано в пятом номере «Военного сборника».